о камелиях–плюмериях

оценки чонсона стремительно летят коту под хвост. да и весь он — сам не свой: и рубашки школьные не гладит, и корни в пепельный не подкрашивает, и парфюм его заменяют ароматы иные. теперь чонсон пахнет стиральным порошком. несколько раз в неделю ещё и перегаром, но это не критично. он же взрослый. он хён. ему можно. чонвон смотрит на него и автомат с едой, около которого чонсон стоит уже минут сорок. его взгляд пуст, как и коридор в предпраздничный день. оно неудивительно: сегодня тринадцатое число второго по счёту месяца в году. весь народ — с корабля на бал — мчится к партнёрам с кучей шоколада в руках. но чонсон всегда ото всех отличался. сегодня он стоит перед автоматом, а не тем, кого любит. — хён? чонвон держит дистанцию. чонсон вздрагивает. за окном белая моль разъедает пейзаж. снежно, солнечно. красиво. правда дальше пяти метров ничего не видно — чонсон считает это забавным. на его жизненном пути тоже. он приходит в себя. монеты проглочены чем-то, что со стороны могло бы напомнить телефонную будку, а рука занята клубничным молоком в картоне. чонсон кидает его туда, откуда минуту назад услышал голос, а после уходит. молчит, но шагает медленно — даёт возможность догнать. и чонвон его догоняет. — ты спешишь, хён? — чонвон вертит в ладонях напиток, а уши его краснеют. — не стоило... — что именно, чонвон? — у чонсона стеклянные глаза и хриплый голос. они останавливаются у панорамных окон с видом на школьный двор. там, за пластиком в раме, два парня кутаются в один шарф и убирают снег с лиц друг друга. чонсон тяжело вздыхает и накидывает куртку на свои плечи. чонвон не отрывает от них взгляда. — ну... я про молоко. покупать его не стоило, — чонвон вновь смотрит перед собой, то есть в пустой холл — чонсона больше нет рядом. джейк с сонхуном под баскетбольным кольцом во дворе школы радостно о чём-то беседуют. им тепло, их топливо — любовь. взаимная, желанная, как чай с лимоном в ангину, крепкая, как узел верёвки, лежащей под кроватью чонсона. чонсон им завидует всеобъемлющей чернотой; до слёз из глаз. джейк на него смотрит, одинокого и унылого, машет рукой и тут же отворачивается, потому что чонсон ему — серое пятно на ярком полотне их с сонхуном счастья, портит атмосферу и, вообще-то, его тут в помине быть не должно. чонсон скребёт ногами по пуховому асфальту путь домой, как что-то скребут где-то кошки. чонвон провожает его взглядом и в недоумении клонит голову вбок. долго это не длится: ему звонят на телефон. чонвон поднимает трубку и меняется на глазах: и настроем, и голосом. говорит быстро и радостно, в волнении перебирает перчатки в кармане. чонсон его слышит, слышит звонкий голос, которым чонвон с ним никогда не разговаривал, слышит, как он срывается на бег, только не к нему. чонсона настигает кашель — не май месяц на улице? или... — он застёгивает куртку и накидывает капюшон. в квартире чонсона слишком много стеклянных бутылок. но его это мало волнует — он спотыкается об них, как о консервные банки рядом с мусорными баками, ненароком бьёт и без особого энтузиазма убирает осколки. один из них невольно впивается в ладонь, и чонсон ловит себя на мысли, что в этот момент его ничего не волнует. это открытие случайное и внезапное в той же степени, как и радиоактивность у бреккеля. с тех пор руки чонсона страдают тоже, а бутылки бьются чаще. в квартире чонсона слишком много подушек. больших, щедро набитых гусиным пером; массивных и в самых дорогих наволочках. чонсон перед сном выбирает одну из, крепко прижимает к себе и с зажмуренными глазами представляет чонвона: шепчет то, что много лет хотел бы прошептать ему, носом утыкается так, как хотел бы уткнуться в его длинную шею. он плачет и сам не замечает, что пропитывает их кровью.

｡･:*:･ﾟ’,｡･:*:･ﾟ’

— я люблю тебя, ты в курсе? — говорит однажды чонсон чонвону по пути из бара. чонвон смотрит на него снизу вверх, и на щёках его среди ночи танцует рассвет. — и я тебя, хён, — его голос спокойный, а хватка чуть ниже грудной клетки крепкая. чонсон тонет, плавится, обжигается об рассвет. — но в этот раз ты немного перебрал. а так... да, хён, я тебя тоже люблю, — чонвон отвлекается на уведомление в телефоне и улыбается так, что в глазах его звёзд загорается больше, чем на небе в эту безоблачную ночь. — вау, она мне ответила! смотри, джей-хён, — чонвон тычет ему экраном в лицо, и чонсон жмурится: ему слишком ярко и обидно. не хочет он смотреть на раздражитель: и гаджет, и переписку на экране. — я рад, — у чонсона щиплет кончик носа, и перед глазами всё плывёт. — ты ведь мне как старший брат, — чонвон хватает его крепче и продолжает идти. чонсон запрокидывает голову назад и следует за ним по инерции. звёзды в глазах чонвона горят не для него. рассвет на щеках — тоже. у чонсона в лёгких то ли вода, то ли песок — он кашляет.

｡･:*:･ﾟ’,｡･:*:･ﾟ’

хисын бессовестно ставит чайник на плиту и тащит заспанного чонсона на кухню. тот отзывается глухим стоном, когда на шрамы попадает перекись. хисын хмыкает. — откуда у тебя, блять, вообще взялись ключи? — чонсон говорит сипло, допивая воду из лейки для цветов. — ты исхудал, джей, — длинные пальцы хисына фиксируют эластичный бинт, и в глазах напротив он не находит удовлетворения ответом. хмыкает дважды. — а ещё собственноручно мне их предоставил два года назад. — по-моему, я не ради подобной хуйни это делал, — он одёргивает ладони и сводит брови к переносице. — исключительно на крайний случай, забыл? хисын смеётся до ужаса грустно и рассматривает горы подаренного ему шоколада, выбирая себе первую жертву. — твоё состояние и есть крайний случай. они замолкают под мигающей сверху лампой и одновременно вздрагивают под свист чайника. — ничего. я, вроде, получил хорошие конфеты сегодня. в их кружках мало–помалу испаряется чай. у хисына он с голубикой, под цвет волос, а у чонсона – с мятой и ромашкой, потому что выбирал хисын. два цветника на одной кухне прислушиваются к каждому шороху и находят в оглушающем безмолвии только неровное дыхание. хисын кладёт в рот шоколад с солёной карамелью и почему-то смеётся снова. ещё грустнее в этот раз. чонсон теряет момент, когда капель их слёз начинает звучать в унисон, но подмечает, что хисын плачет громче. так, словно бьётся дорогой и неподдельный хрусталь, а не стеклянные бутылки. и, кажется, то было его сердце. — у тебя ведь тоже ханахаки, — в глазах хисына не чёрный небосвод, нет, — там целая галактика с фиолетово–синей бесконечностью. чонсон тяжело вздыхает. — в смысле 'ханахаки'? в смысле 'тоже'? хисын кивает ему на забытую утром салфетку с лежащим на ней лепестком камелии. она в чём-то вязком и противно–бордовом, и чонсону даже стыдно, потому что эту гадость он ещё не убрал. хисын отчаянно заедает горе шоколадом и не перестаёт улыбаться. ему так грустно, что он бы своё состояние описывал до конца жизни, однако, чтобы совсем в речах не запутаться, он молчит. зачем-то себе кивает и добавляет в кружку кипятка. — дело в чонвоне, да? чонсон чувствует фантомный удар гаечным ключом по затылку, потому что его слепит. он давится чаем, а хисын плачет ещё сильнее. чонсон теряется: никогда на его кухне (да и в жизни тоже) такого не было. он смотрит на дрожащего и задыхающегося хисына и понимает, насколько страшно выглядят человеческие эмоции. не понимает только, почему хисын так остро на это реагирует. — ты его любишь? — он как мантру мысленно вторит 'скажи нет', и голос его переходит на хрип. он вытирает мокрые щёки руками, а в глазах его галактика не гаснет ни на секунду. чонсон долго думает, невесомо отрезая после: — да. хисын срывается с места и перемещается в ванную, где пятнает туалет кровью. из его рта — то ли сорняки, то ли цветы — что-то мягкое и тёплое, багряное и мокрое. такое же, как камелия на салфетке. в глазах у чонсона застывает немой ужас, и он ладонями ловит трясущиеся плечи хисына. — хён, тебе скорую, может?.. — нет, — хисын ребром ладони избавляет губы от алого налёта и облокачивается спиной на сидящего позади чонсона. его взгляд устремлён в потолок, и он опять улыбается. уже как-то умиротворённо, расслабленно. — хён, — встревоженно начинает чонсон. — что... происходит? — он как будто ощущает что-то неладное, оттого его голос ломается на последнем слове. — я ненавижу тебя, чонсон, — слова из онемевших губ хисына капают грибным майским дождём — невесомо, легко. но сейчас февраль. — ну серьёзно... ты такой... слепой. — если я впервые за четыре года не оценил твоего нового цвета волос, то это ещё ничего не значит– — ты за четыре года не оценил моих чувств, — хисын утопает на чонсоне и мямлит эти слова на выдохе. его тело расслабляется, и больше он не дышит. чонсон видит в воде и крови цветы плюмерии. на похоронах чонвона не было. да и чонсона, на самом деле, тоже. физически — да, он существовал, присутствовал, а морально — нет. морально — вообще себя потерял. чонсон долго терпел свой недуг после смерти хисына: его лёгкие наполнялись и морской пеной, и цветами камелии, и безграничной грустью; но с течением времени всё отошло на второй план. ему стало пусто, и пустота эта начала внезапно болеть и оглушать. ничего не приносило радости, да и грусти тоже — ни смс чонвона, ни победы джейка на соревнованиях по баскетболу, ни медали сонхуна и гран-при места в фигурном катании. чонсон потерялся — как будто когда-то вообще себя находил — его жизнь лишилась всех красок. смерть хисына хорошенько выбила его из и без того неудачной колеи, выкинула прямиком на путь принятия неизбежного и окончательно отобрала у чонсона остатки нервной системы. сейчас он сидит в зале для практики танцев, там, где они впервые встретились. в голове зелёным светом горит табло 'смирение' — чонсон ничего не желает и ни о чём не жалеет; включает хип-хоп, который хисын обожал, и кружит в воздухе, разрезая его динамичными движениями. в отражении зеркала он всё ещё жив: его чёрная кепка прячет непослушные волосы, а капюшон толстовки отчаянно отвлекает и сбивает с ритма. композиция переключается, и хисын подходит ближе. — ты хорошо поработал, джей, — его голос спокоен и тих. кепка мешает установить зрительный контакт – хисын не хочет показывать, что галактика в его глазах угасла. — спасибо, что сделал это как в старые–добрые. чонсон плачет. так, как когда-то за кружкой чая это делал хисын: безостановочно и ощутимо–болезненно. казалось, что все эмоции, от которых чонсон успел отвыкнуть, нахлынули высокими волнами солёной морской воды. хисын по-старому печально улыбается и кладёт руки на его плечи. — я ни о чём не жалею, так что не жалей и ты... хотя бы из уважения ко мне, джей. слышишь? чонсон быстро кивает его словам. хисын хмыкает и продолжает: — я буду ждать тебя. главное, не торопись, ладно? его бы, бледного и одетого во всё чёрное с запахом пустоты и пыли, обнять покрепче, так, чтобы кости захрустели, да только в зале чонсон совершенно один. он спиной находит стену, сползает по ней и отвечает куда-то в потолок: — да, хён. — ты это с кем? — чонвон появляется в дверном проёме внезапно и не совсем вовремя: чонсон впервые ему не рад. он просто молчит, и под взглядом его стеклянных глаз чонвон подходит ближе и присаживается на корточки. у чонвона звёзды вокруг зрачков и рассвет на щеках, а голос звонкий–звонкий. только чонсон в этом вообще не нуждается. — хён, я... — чонвон запинается и прикусывает губу. у него чувства сносят крышу, ураганом разрушают всё внутри, безжалостно топят, как неопытного моряка. он переводит дыхание и говорит радостно и чётко: — я люблю тебя. не как старшего брата. чонсон ему даже завидует: он бы тоже сейчас не отказался что-то почувствовать; напомнить себе, что он жив, но увы и ах подавившее всё внутри безразличие оказалось сильнее — и алые камелии у него остались грязью на подошвах ботинок.

чонсон больше не любит.

не чувствует в принципе.