В далёком две тысячи пятом

      — Вот вы обсуждаете дружбу Паршуты с Марком Тишманом, говоря о том, что они четырнадцать лет дружат, — комментируя выступление Кирилла, выдаёт Цой на съёмках одного из выпусков «ШоуМаскГоОн», очевидно, на что-то намекая — это что-то, пожалуй, лежит на поверхности, учитывая пропесоченную вдоль и поперёк историю многолетней дружбы.       — А вы сколько дружите? — правильно уловив намёк Толи, интересуется Батрудинов.       — Мы с Кириллом дружим пятнадцать лет, — Толик как-то особенно выделяет голосом цифру, подчёркивая, что их с Кириллом дружба длится несколько дольше, чем знаменитые «четырнадцать лет», на что Юля с Марком синхронно усмехаются, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не выдать главную тайну, о которой не знает никто кроме них.       Это парни могут, ничего не тая, сказать о давности своего знакомства, а они каждый раз мысленно считают, сколько лет знакомы по официальной версии, чтобы случайно одним неверным словом не выдать реальной.       Что он, что она бессовестно врут на камеру каждый раз, что познакомились на «Фабрике», потому что людям незачем знать, что знакомы они ещё с тех давних пор, когда никто не знал, куда ставить ударение в их фамилиях, и что о существовании друг друга оба знали ещё до мыслей о приходе на известный проект. Потому что это их тайна.

***

Жили были мы на краю

С нами был теплый июль

Июль две тысячи пятого.       Марк, плюнув на всё, срывается в Сочи в середине лета без повода, по велению сердца, гуляет по ночам вдоль побережья, слушая, как волны мягко ударяются о берег. Около моря, которое тянет его к себе словно магнит, песни пишутся сами собой, ноты легко складываются в витиеватую мелодию, а слова — в текст, наполненный особым смыслом.       Юля летом сбегает по ночам из дома ровно за час до того, как из-за горизонта показывается тонкая яркая полоска восходящего солнца. Она наблюдает за рассветом сидя на краю волнореза и бесконечно думает о будущем.       Юле всего семнадцать, она, как потом позже будет шутить Марк, ещё учит геометрию, а не поёт в ресторанах как он и не записывает песни, делая всё, чтобы их взяли на радио, но точно знает, что хочет связать жизнь с музыкой.       Они знакомятся, когда Марк ходит вдоль берега, ловя вдохновение, а она, не изменяя своим традициям, сидит на волнорезе, подставляя пальцы на ногах тёплой солёной воде, и напевает себе под нос какую-то грустную мелодию. Можно было бы просто разойтись, так и не познакомившись, но что-то — Тишман сам не знает что — заставляет его подойти к этой девочке, которую он уже три ночи подряд видит сидящей на этом месте.       — Красиво поёшь, — молодой человек садится рядом и, следуя примеру незнакомки, подставляет ноги тёплым волнам, чувствуя, как вода тут же мягко обволакивает кожу.       — Спасибо, — кивает девушка, исподлобья наблюдая за неожиданным собеседником. Она не понимает, что заставляет её нарушить обещание родителям не разговаривать с незнакомцами, но этому новому знакомому отчего-то хочется верить. По крайней мере, так Юле подсказывает интуиция, а она, девушка знала, ошибается крайне редко.       — Музыкой занимаешься?       — Музыкалку закончила по классу скрипки, пою иногда, правда, пока больше для себя.       — Марк, — вдруг протягивает руку собеседник.       — Юля, — девушка без страха пожимает протянутую ладонь, неожиданно предлагая. — Может прогуляемся?

Помнишь по камням босиком

Ты в папином трико

Как это далеко.

      Юля тянет его по каменистому пляжу, ступая босыми ногами по камням, и он без раздумий следует за ней. Марк не может понять, что его так зацепило в этой девчонке в растянутой футболке и таких же растянутых спортивных штанах, явно забранных у папы или у брата, с русыми волосами, заплетёнными в две небрежные косички, и глубокими карими глазами. Она смеётся с его историй из жизни, и он отчего-то сходит с ума от её смеха и чувства юмора.       Они проводят в обществе друг друга несколько ночей подряд, гуляя по берегу и разговаривая обо всем на свете, и несмотря на девять лет разницы оба не чувствуют никакой пропасти в общении, словно совпали во всем, в чём только могли.       Юля каждый раз после их прогулок возвращается домой под утро, мышкой юркает в свою комнату и засыпает со счастливой улыбкой на лице. И ей хочется, чтобы эти счастливые мгновения не заканчивались…       Но те самые несколько ночей до конца мини-отпуска Марка пролетают как одно мгновение. Они не обещают друг другу встретиться ещё когда-нибудь — судьба сама сведёт, если будет нужно.       И в крайний день его пребывания в Сочи Юля, повинуясь внезапному внутреннему порыву, достаёт из глубин шкафа синее летнее платье на узких лямочках, неожиданно замечая, что оно ей очень идёт. Марк привычно встречает девушку за углом её дома, легко приобнимая за талию и приветственно целуя в щёку, и ведёт к морю на тот волнорез, который их свёл. И всё ровно так же, как и в день знакомства: ударяющие о бетонную преграду волны, которые вновь щекочут кончики их пальцев, бесконечные разговоры обо всём на свете и звонкий смех, тонущий в шуме прибоя.       Солнце лениво выглядывает из-за горизонта, когда Марк, повернувшись к ней всем телом, неожиданно с особой осторожностью прикасается к Юлиным губам своими, нежно целуя. Юля отвечает не очень умело, но молодой человек на этот факт даже не обращает внимания, потому что этот поцелуй с девчонкой, которую он знает всего неделю и которая младше его почти на десятилетие, — лучшее, что с ним случалось за его неполные двадцать шесть.       Обоим глубоко плевать, что будет дальше, что завтра он уедет домой и вряд ли их встреча ещё когда-нибудь состоится. Они чувствуют друг в друге что-то невероятно близкое и родное — то, что намного важнее всех «завтра» и «потом».

***

Август две тысячи седьмого.       Юля еле сдерживает нервный смешок, едва слышит в «звёздном доме» знакомый до боли голос, и, не оборачиваясь, знает, кто сейчас вещает за её спиной.       С той судьбоносной встречи проходит два года, и Паршута уже и не надеется увидеть его ещё когда-нибудь в своей жизни, даже не подозревая, что на этом их история только начинается.       Юля каждый день подсознательно тянется к нему, но постоянно одёргивает себя сразу же, едва замечает это, и еле сдерживает желание вновь прикоснуться к его губам и поцеловать уже не так неумело, как тогда, — всё же за два года она научилась целоваться.       Не зная, что делать с нахлынувшими чувствами, девушка выплёскивает эмоции в стихотворные строчки, совершенно не замечая, что за спиной стоит тот, о ком она так много думает всё это время.       — Ты тоже песни пишешь?! — радостно вопит ей на ухо Рита, и Паршута вздрагивает от неожиданности, оборачиваясь на неё, и с удивлением замечает присутствие рядом ещё одного человека.       — Почти, — уклончиво отвечает Юля, но, понимая, что Дакота её просто так не оставит, признается, — только стихи пишу, с мелодией не складывается.       — Можно? — подаёт голос Марк, указывая на лежащий рядом с девушкой листок. Она кивает в ответ, и Тишман берет в руки бумагу, вдоль и поперёк исписанную несколько неровным почерком — видно, что Юля старалась писать очень быстро, чтобы не потерять мысль. Молодой человек закрывает глаза, напевает себе что-то под нос, а потом резко тянет Паршуту за собой к роялю и играет первую пришедшую в голову мелодию, которая должна идеально лечь на Юлины стихи.       — Да, — шепчет девушка, кивая головой словно китайский болванчик. Глаза в ту же секунду по-детски вспыхивают радостью от осознания того, что сейчас родилась её первая песня, — да… это оно.       Через несколько лет они будут говорить, что благодаря «Фабрике» обрели лучших друзей в лице друг друга, и будут отсчитывать официальный срок дружбы от этого проекта, а пока оба постоянно украдкой бросают взгляды друг на друга и вновь находят массу новых тем для полуночных разговоров, хотя, казалось бы, обсудили уже всё, что только можно, ещё два года назад.       И в один из вечеров, за пару дней до её вылета из проекта, они вновь целуются, спрятавшись где-то в глубинах дома, там, где нет камер и посторонних взглядов, и вновь чувствуют особую близость чего-то родного. И это всё так же намного важнее всех «завтра» и «потом».

***

Июнь две тысячи семнадцатого.

Потом вдвоём на поезде в Рим

Просто поговорим

      Марк вдохновлён тем, как Юля с нескончаемым энтузиазмом и безграничной любовью к его «Невыносимой» берётся за то, чтобы влюбить в эту песню и самого автора, как берёт инициативу в свои руки и чуть ли не силком тащит его на студию записывать дуэт. Она борется за эту песню, когда сам Тишман уже, казалось бы, перестаёт верить в то, что «Невыносимая» когда-нибудь получится в задуманном изначально варианте. Но едва мужчина слышит готовую композицию, в ту же секунду поднимает белый флаг — Паршута придаёт ей новое звучание, новые краски. Юля дарит ей новую жизнь — ровно такую, какой её задумывал он сам.       И Марк прекрасно понимает причину того, что Паршута чувствует в строчках всё, что он однажды в них вложил, и даже больше. И эта причина банальна до смешного: песня была написана в дикой тоске по девчонке с небрежно заплетёнными косичками ровно через год после их первой встречи в Сочи. Песня была написана о ней и о тех необъяснимых и невыносимых чувствах, настигших его в далёком две тысячи пятом.       Юля после удачного выступления на его концерте скромно предлагает снять клип, и Тишман, уговорив их общих друзей на небольшую авантюру, бронирует билеты и в начале июня тянет её в Италию, по пути воодушевлённо рассказывая придуманную идею.       Они смеются от безграничного счастья во время каждого дубля, не обращая внимания на ругающуюся за кадром Ксюшу, и ни на секунду не желают выпускать друг друга из объятий, в которых им обоим очень тепло — не столько физически, сколько душевно.       — Птицы улетают, Тибр течёт, утекает время — время великих империй, время больших городов, — философствует однажды Марк, когда девушка, уложив голову ему на плечо, наблюдает за лениво текущей водой в реке. — Остаётся только история любви.       Юля верит этим словам безоговорочно: за те двенадцать лет, которые они рядом, утекает много воды, происходит много событий — хороших и не очень, — но чувства остаются неизменны, поэтому любовь в клипе они даже не играют — проживают с ничуть не наигранными эмоциями, которые так и бурлят внутри, нередко выплёскиваясь наружу.       И во время съёмки сцены на поле на фоне заката Марк, выводя кончиками пальцев непонятные узоры на нежной коже Юлиного плеча, не сдерживается и, поддаваясь этому урагану чувств и эмоций внутри, разворачивает девушку к себе, прикасаясь к её губам с поцелуем.       — Ксюш, вырежи это потом, пожалуйста, — просит Тишман стоящую в ступоре с камерой в руках подругу, на секунду отрываясь от поцелуя, но совершенно не обращает внимания, как Мамаева заторможенно кивает в ответ. Что было в Риме, то останется в Риме и на киноплёнке памяти…       Марк чувствует, что Юля вновь заставляет его забыть про существование «завтра» и «потом», что становится плевать на всё и всех вокруг — это не так важно сейчас, как податливые губы, с готовностью отвечающие на поцелуй, и пулемётно-быстрый стук сердец, звучащих сейчас в унисон. Это не так важно, как эта девчонка, которая хоть и распустила небрежно заплетённые косички, но всё равно осталась той, которая бессовестно украла его сердце ещё двенадцать лет назад.

***

      Воспоминания проносятся в голове вихрем, одна картинка резко сменяется другой — шестнадцать лет пролетают как одно мгновение. Самое ценное и дорогое сердцу мгновение.       «Вы с Юлей вместе?» — спрашивают в сторис, и Марк оборачивается на сидящую рядом девушку, задумываясь, стоит ли отвечать на очередной вопрос об их отношениях.       Паршута кутается в его любимую толстовку на молнии, пьёт чай из его любимой кружки и носит помолвочное колечко на безымянном пальце правой руки. И судя по этим деталям можно незамедлительно ответить: «Да, вместе», — но обоим хочется как можно дольше сохранить в секрете их отношения.       Юля укладывает голову ему на плечо, читая вопрос на экране, и предлагает записать что-то в шутку. Оба понимают, что играть друзей на публику с каждым днём становится всё труднее — ураган чувств, бушующий внутри, временами так и порывается выйти за пределы, которые они устанавливают на период съёмок. Но прикладываемые усилия определённо стоят того, чтобы созданный ими маленький уютный мирок оставался их секретным раем, который недоступен никому, кроме тех, кто его открыл в далёком две тысячи пятом.