fragile

Исключительная. Неповторимая. Особенная.

У Нефритового Равновесия нет недостатков. Она невероятно продуктивна и принципиальна, мастерски владеет мечом и успевает везде и всюду, — быстрая, словно молния, грациозно огибающая тучи в бушующую грозу, и попадающая в каждую цель, что стоит ей заприметить. Это ведь привычно для Цисин, в конце концов, — всегда быть на высоте, чтобы это не означало; так привычно, так знакомо и так заученно до неисчесляемой степени, что, так или иначе, становится рутиной, как не старайся относиться к каждой задаче с особым, собственным трепетом. Как совершенно не сложно будет проснуться, стоит лишь заняться на заре лучам рассветного солнца, совершенно не сложно взять сверхурочные, держа осанку и соблюдая весь перечень манер, что необходим для работы, из часа в час, — и не пропускать и одной мысли против. Ведь для Кэ Цин это всё — данность и только. У Нефритового Равновесия нет недостатков. Она не привыкла делать ошибок. В конце концов, Нефритовое Равновесие готова ради Ли Юэ на всё, и это не ограничено никакой верой; в конце концов, Кэ Цин верит одной лишь себе и не может допустить иного. И она не ошибалась никогда, ни разу: точная, невозможная, ослепительно сияющий даже за тысячей цепей алмаз, — ровно до того момента, как, встретившись глазами с Гань Юй, осознала то, о чём не должна была и задуматься в принципе.

...Совершенная.

Потому что именно с того мгновения и начался тот отсчет, ещё давно посеявший в сердце безграничное поле бутонов-сомнений: отсчет до неминуемой промашки, которую поначалу было так невыносимо трудно, ей казалось, осознать. Отсчет до того момента, когда она перестанет видеть то, что ей так хотелось — и привычная картина мира посыплется прахом: когда собственные устои с треском падут — и ничего уже нельзя будет исправить. Ведь Нефритовое Равновесие готова ради Ли Юэ на всё, и это — беспрекословный завет, в котором она уверилась очень, очень давно, — и который тотчас она рвёт на клочки, сама того не желая, стоит лишь зацепиться взглядом за пушистые ресницы: потому что понимает, как не попытайся, что оставить её она не сможет никогда. Потому что у Гань Юй в глазах что-то неправильное. Потому что в первый раз это мелькает в сирени радужек когда они пересекаются после работы на террасе Юйцзин одним поздним вечером: когда цилинь задумчиво глядит в переливающиеся в свете луны воды океана, осев на мосту и цепляя взглядом каждый цветок лотоса, что бросается на глаз, а Кэ Цин, слегка устало пошатываясь, спускается по лестнице. Потому что фигура Гань Юй не движется. Замирает, словно выточенная изо льда статуя, пока разум сам собой, замешкавшись, рисует на бледных руках заснеженные узоры глазурных лилий и цветов цинсинь, которые так любила главная секретарша, когда Кэ Цин яростно и в спешке моргает, но то глупое ощущение всё никак не желает пропасть. Потому что именно тогда и создается чувство, что вся гавань в жалкую секунду затихает, а вечно туманный взгляд секретарши заключает их двоих в купол: ледяной, узорчатый… и невозможно, невозможно хрупкий. Как и всё, что, казалось, имело хоть какое-либо отношение к Гань Юй. — Мне очень нравится их цвет, — говорит тогда та словно бы в пустоту, невесомо, невидимо улыбаясь. — Белый… Мягкий, как облака под солнцем, мерцающий, точно жемчуг с морского дна… Вы пишете таким же пером, госпожа Кэ Цин. Моё… немного другое. Потому что именно тогда и создается чувство, что что-то не так. И Кэ Цин совсем не может понять, что. Но они встречаются глазами на какой-то совсем неощутимый момент, — и земля будто уходит из-под ног. Она вскидывает тонкие брови, не замечая, как на секунду застывает на месте, в полуметре от секретарши, все так же изящно сидевшей около воды, поджав под себя ноги. Время, кажется, замерзает, осыпанное инеем и, в преддверии зимы, лёгким снегом; времени, кажется, не существует в тот момент совсем. Но почему-то в сердце что-то ёкает, снова запуская часовые стрелки, когда она находит, что ответить; и это что-то — первое, что приходит на ум рефлекторно, — грубое, некрасивое, — то, что ей совсем не хочется говорить, но она, почему-то, не может озвучить иного. — Это просто белый, — выдыхает она в конце концов спустя недлинную паузу, одергивая вьющиеся за спиной хвостики и чуть ли не через силу переставляя ноги, удаляясь с тяжестью в груди. — …Любите же вы усложнять, Гань Юй. Потому что Кэ Цин ни за что не посмеет запнуться, — заикнуться, как краснеющая девчушка из романтических новелл, выставив себя не в том свете. Ни за что, ведь право. Особенно — перед важной коллегой. Особенно — перед ней. И потому что через весь этот ворох слов, наводнивший мир вновь, она тогда слышит, как цилинь усмехается ей в спину, — и усмешка эта будто никогда — отчего-то — мягка, врезающаяся в память отравленным дротиком. Потому что «Может и так», — говорит ей она. А Кэ Цин поджимает губы. Ведь конечно, Гань Юй видит больше: разбирается в настолько многом, что сложно счесть, умеет столько всего, что невозможно увидеть. Она — беспрекословный выточенный идеал, несравнимый с ней и Волей Небес, проживший не одну тысячу лет, что до сих пор кажется абсурдным. Потому что Гань Юй, как не старайся и не трактуй — не настоящая девушка, думает она. Лишь её, пусть и дражайшая, но всё такая же фарфоровая копия. Нефритовое Равновесие не любит таких, как она. Нефритовое Равновесие стерпит все пережитки прошлого и проводит в могилу, в чем твёрдо убеждает себя настолько долго, что едва лишь вспоминает, когда в первый раз проскочила в ней эта мысль. И она не отступится от неё, шепчет она, сминая простыни, пытаясь забыться беспокойным сном в ту ночь — она уверена в этом, как ни в чём другом. … Но Кэ Цин не думает об этом позже, когда выхватывает меч, пронзая им бешено мечущихся воинов Фатуи, окруживших их непроглядной толпой, одного за другим; не думает об этом, когда заслоняет от вражеской атаки с трудом целящуюся Гань Юй; не думает об этом, когда цепляется глазами за её мимолетно нервно натянутую благодарную улыбку, — и почему-то вспоминает её месяцами. И Кэ Цин ошибается лишь тогда. Потому что у Гань Юй в глазах что-то неправильное. Потому что у Гань Юй в глазах что-то непомерно запретное, полыхающее, притягивающее словно магнит и теплое, как весеннее солнце; и в той же мере оно неправильно и запретно, сколько манит, будто невозможно прекрасно-чудесное — и вовсе непонятно чем. И в один момент она действительно ломается, стыдливо пряча в ладонях румянец. Потому что… потому что «Госпожа Кэ Цин», — тихо зовёт Гань Юй, как всегда совершенно неслышно оказывающаяся неподалеку. Она прижимает ладонь к груди, а длинные лазурные волосы за ее спиной вьются, опадая на торчащие лопатки чудными вихрами, похожими на мягкие, пушистые облака, обволакивающие её хрупкую фигуру. Потому что «Госпожа Кэ Цин», — мягко та выдыхает, мирно улыбаясь и слабо краснея, щуря глаза от яркого солнца и переминаясь с ноги на ногу, передавая ей стопку каких-то бумаг, смысл которых от неё неизбежно ускользает, пока Кэ Цин всматривается в тонкие ресницы, обрамлявшие кристаллы глаз, — и не может не дивиться скрепя сердце, не могущая остановиться, как бы не пыталась. Потому что «Госпожа Кэ Цин», — жалобно стонет она влажными губами, тяжело дыша и цепляясь за ее вспотевшие плечи; потому что щёки её красные до одури, а глаза, помутненные туманной дымкой и смотрящие в никуда, золотятся переливчатым градиентом розово-фиолетового — потому что всё такие же вечно красивые, красивые, красивые, — что хочется смотреть в них не переставая. Потому что Кэ Цин влюблена до чёртиков-бабочек, порхающих в животе и пускающих волны мурашек по коже. А каждая попытка отречься заставляет чувствовать еще больше, точно зависимость; потому что исцеляющий бутон этот краше и краше с каждым разом, когда она смотрит секретарше в глаза — и ничего с этим не может поделать. Потому что это все неправильно, ненормально, странно и жжётся в груди обидной промашкой, — так не должно быть, так не должно было случиться, сжимает она ткань платья у сердца, — но… в самом деле, было ли то действительно ошибкой? Она не знает. Не понимает, не может понять, — и это бьёт по несгибаемой гордости острой стрелой, впивающейся насквозь. Потому что у Нефритового Равновесия нет недостатков. Она честна, умна и прямолинейна на редкость: именно такой, в конце концов, её и видят люди. Потому что Нефритовое Равновесие группировки Цисин — золотой образец, блестящий в великолепии переливами луны и солнца, необъятно сияющий и совершенный. ...А её непререкаемый завет сожжён во вьющемся синем пламени, точно нежеланное письмо, испепеленный без сожалений и какой-либо задней мысли, — и всё просто потому что у Гань Юй в глазах что-то неправильное: хрустально-хрупкое, тянущее и дорогое настолько, насколько не исчислит ни одна золотая палата, сколько их не построй; потому что вглядываться в них — бесконечное удовольствие, не сравнимое ни с одним лакомством, касанием или словом; потому что Гань Юй нравится, когда она в них смотрит, — и никогда, та шепчет, нравиться не перестанет. Потому что у Гань Юй внутри неведанное сокровище, сокрытое за тончайшим фарфором бледной кожи и сетчаткой потрясающих глаз; потому что за мягким голосом, неловкими улыбками и нежным смехом не увидеть его совсем; потому что, даже какой бы ненастоящей она не казалась и как бы Нефритовое Равновесие не делала на том акцент, Кэ Цин чувствует и видит его в каждом вздохе, что доводится слышать. ...Потому что она любит её. И потому что каждый раз, когда в голове калейдоскопом строятся эти её улыбки, взгляды и вздохи, это лишь очередное напоминание о том, что она больше никогда не допустит, — не ошибающаяся, — во чтобы то ни стало. ...Потому что у Нефритового Равновесия нет недостатков. Потому что у Гань Юй в глазах что-то неправильное. И она будет защищать это до самого конца.