importe quoi.

К третьему десятку Николай чах. Первой клеткой бездействия были цветные стены собственного разума, второй — ржавые прутья общественного устройства и морали. Психоделический перелив первого ограничителя сдерживал врождённую нестабильность Гоголя, топил в переизбытке красок чрезмерную мозговую активность и рвущееся желание независимости. Повешенные на него оковы гремели тяжёлым железом, создавая иллюзию деятельности, показывали реалистичные картины того греха, что совершали оголодавшие по битвам руки. Он был дикой птицей пятью годами в неволе, с желанием, но без возможности вернуться туда, где были лёгкими и действия, и душа. На поле, где под ногами хрустели кости, глушимые холодеющей плотью, Николай был своим существом, а не аморфным фантомом, ласкающим чужие глаза неизменной улыбкой. Он был там, что называется, в своей высшей степени, среди тварей ему подобных, он жил, откладывая поиски попыток противостояний обыденности и топя себя в чужих смертях. В нём, конечно, ещё была та душа либертинизма, горевшая доселе в неуклюжих мальчишеских строках и дешёвых уличных представлениях, но теперь она лишь тлела магмой на прожилках углей, пышущих его пристыженным максимализмом. Последние сдерживающие оковы были дырявым, но до смешного прочным решетом. Тлея в собственной квартире с жёлтыми стенами, Николай сомнамбулой всматривался вдаль, изучая выглядывающие из-за дыр картины. Он не знал художника, но был уверен, что моделью мастера была ни много ни мало сама Природа. Мазки ложились так, чтобы с поличным выдать в своём хозяине профессионала: используемые цветовые контрасты и световые эффекты, такие удивительно умелые и броские, будили догорающую память о поисках Свободы. Его душило, однако живительный ветер, воющий за решёткой, почему-то желанен не был. Он чувствовал в нём опасность, подспудную угрозу, давящую на темечко тонкими пальцами, будто угрожающую попытками пробраться внутрь и паразитом присосаться к его глазным яблокам, чтобы обернуть на свою сторону вещей этот по-детски наивный взгляд. Мысль о вольном мире, где прозаичность повседневности машинально глушилась бы одним воздухом, а не привычными снами, была желанней всего, но то, что открывалось ему за прутьями, Свободой назвать было нельзя. В том мире были птицы, были рощи гигантских вязов, были дикие животные, были крылатые люди и открытые, манящие глубины океанов, с дрейфующими на их шатких поверхностях кораблями, но именно эта яркость, так поразительно напоминающая склеп главной клетки, говорила о нереальности картин. Он был крепко убеждён в иллюзорной составляющей повторяющегося сюжета, за что, закрывая слезящиеся глаза, отчаянно его ненавидел.

***

После войны Николай спонтанно вернулся на литературное поприще, искони им заброшенное за неимением красочности мысли и навыка толкования собственных эмоций. На папирусе, конечно, вырисовывались живые картины уродливых лиц, тенями скрывающихся в сумраке лесного массива, ясные сюжеты взращенных в детстве нежных цветов, трепещущих под томительными взглядами почившей маменьки, но на них не было изображений эмоций бумажного его, собственно, потерявшего способность различать оттенки ощущений с тяжкими годами военной службы. Седые учёные, занимающиеся им в юности, жёлтые однотонные лица друзей-фронтовиков — все проявляются в памяти, будто кто-то наводит порядок в его черепной коробке перед контрольной оцифровкой собранных за жизнь воспоминаний. Безглазые, они растягивают свои рты в учениях о бесполезности творческого развития и самовыражения, о том, что и в начальные жизненные шаги, и в скупые военные годы не найдётся места для пустых мечтаний и глупых сновидений. Попытки понять себя и своих персонажей выливались в карикатурное действие с налётом бульварной сентиментальности, губящей весь полёт его былой фантазии. Дешёвый пародийный арт-хаус вычерчивался иронической насмешкой той выдрессированной части его личности, которая стремится соответствовать житейской действительности в страхе перед публичным осуждением. Аллегории отдавали бедностью и абсурдом, грубое раскрытие героев вызывало желание вывернуть свою злость напоказ, чтобы осуждение очередного проходимца в писательской сфере сияло если не полуденным Солнцем, то Сириусом в агатовом небе. Читая, он чувствовал себя жалкой пародией на лавкрафтовского исследователя, той начальной стадии его поисков, когда не было и запаха загадочных иероглифов на серебряном ключе. При всём том неуклюжие романы пользовались удивительной популярностью среди нуворишей, страстно полюбивших им знакомое высмеивание «духовщины», предпочтение которой они отдавали слепое набивание собственных карманов. Николая поражало то, как действительно мало нужно пустоголовым потребителям, чтобы получить от книг наслаждение. Он был разочарован в толпе, в их восхищении от издевательств над высоким, но больше всего — в себе, создающим чужое жирное счастье и так отчаянно боявшемся попасть под общественный гнёт. В ипохондрии он разорвал контракт с писательским издательством и собственноручно сжёг каждую рукопись, вновь стирая свою витиеватую дорогу из литературной сферы. Огнём была очерчена последняя попытка побега от реальности, аккомпанировал которой заунывный скрежет запирающейся решётки.

***

Что было Эдемом?

Николай временами терял себя в фисонских водах, обмывавших золотые границы хавильской земли, но он не имел и капли представления о том, как выглядело родительское лоно первородного греха. Он был приближенным самородком, но слепым, как бедное верующее творение, отчего весь взор его мутнел молочной пеленой соков заветного Сада. Николай теперь знал, что любимый божий Человек должен быть упрятан в райских деревьях, покуда он — создание драгоценное и совершенствуемое, и знание это делало его подводный быт унылым и однотонным. Он не ведал сюжетов Эдема, получается, сим Человеком не являлся. Находя укрытие в мирской философии, Николай вглядывался вдаль, всё же не оставляя надежды рассмотреть за сладкой иллюзией землю обетованную, но то было безуспешно. Осознание того, что скупость его понимания людского не достигала и скупости представления картины одного из слепых, лапающего слоновий бивень, делало ему досаду и злость единственными эмоции, оставшимися с ним с детства. Живя греховными ощущениями, ему естественно не было дано право зреть Истину, являющуюся дорогой к разыскиваемой им Свободе. Только на Истине может быть проложен путь в утерянный Эдем, и Николай понимал это, но упорно продолжал ленно жаловаться в домашнем гневе и стирать, смывать последние крупицы надежды на возвращение в родной мир сновидений, где пахнул немецкий лес, и птичья кровь разливалась по влажной траве. Где был он.

***

С этим… человеком Николай порвал в первый год обязательной службы.

***

Это было самым сладким из творений его юношеского разума. Несуразная и угловатая фигура мужчины с мальчишеским лицом, длинными пальцами, медными в ногтях, и по-матерински ласковой улыбкой. Существо было самым что ни на есть настоящим жителем времён средневековых искусников, чьими созданиями были гаргульи аббатства Мон-Сен-Мишель и Нотр-Дамские химеры, но никак не безликой пылью серых улиц. Мягкий французский в языке совершенно уродливо перекликался с грубыми русскими манерами, долгими прелюдиями ни о чём, подобно японским, и забавными приветствиями, свойственными уморительным бельгийцам. Тяжёлый взгляд цвета трогательного граната, покрытый кунцитовым налётом, ему совершенно не шёл, но почему-то был, и падал на молодого Николая вечно насмешливо-снисходительно и тепло, отдалённо напоминая взгляд маменьки без, однако, подобающего живым блеска. В гоголевских грёзах часто рисовались людские личности, но эта, он был уверен, жила вне его знаний. Его именем было Фёдор, и он всегда рассказывал что-то такое, чего сам Николай знать не мог: говорил о фресках Доре, мурлыкал под нос гноссиенны Сати и со злой усмешкой на губах уговаривал почитать романы Мориака хотя бы потому, что тот очень старался. С ним было весело, временами страшно, но неизменно — захватывающие и интересно. В лице, обтянутым прозрачной кожей, был весь его маленький мир. Худое андрогинное тело не крыло за решётками рёбер малахитовые ларцы, не прятало в сердечных сосудах вольные моря и не глушило птичьи крики человеческой плотью, но было истинной сущностью мирской Свободы, и этого хватало за глаза. Образ Фёдора являлся самым желанным, Николай каждодневно сетовал на то, что не мог поспать подольше, не мог и секундой больше остаться наедине с его самостоятельным видением, чтобы вновь отдать тому в руки и свой разум, и тело. О, в юношестве Николай желал его. Конечно, всё спихивалось на несчастную игру настигшего полового созревания, но факты оставались неизменны. Он, бывший большей комплекции, питал страсть к чужой физической слабости и женской округлости, не свойственной телу молодого мужчины. Фёдор не выглядел беззащитно, но для глаз Николая иногда был чуть ли не подбитым зайцем в немецких лесах; самым лакомым деликатесом, желанным на язык. Со своей нелепостью в теле являлся удивительно соблазнительным, завлекая внимание манерными движениями, присущими аристократичному роду. Гоголю было шестнадцать, когда он впервые захотел вжаться в узкие бёдра и, уткнувшись в сгиб между шеей и надплечьем, втянуть прелый запах чужой кожи. Он представлял его терпким и сладким одновременно, вяжущим, как переспелая хурма, но нежным, подобно персиковому соку — он таким и был.

«То был яд», — вспоминает позже Николай.

Гоголь хотел касаться и хотел, чтобы касались его. Но странное уважение, испытываемое к маленькой фигуре, пересекало порывы к действиям на корню. Он просто не мог пошло прильнуть к человеку, смотревшему на него мёртвым материнским взглядом.

не мог.

***

…Часто Фёдор в приступах какой-то нездоровой страсти любил наглаживать белокурые локоны, пропускать их сквозь пальцы во время разговора, но выглядел он при этом отстранённо и чуждо, как если бы представлял на месте Николая кого-то другого. Смотрел в глаза своего «создателя», как если бы видел в них не своё отражение. Он искал что-то в Николае, может кого-то, и, не находя, лишь закрывал охолодевшие веки, чтобы секундой позже вернуться к англосакскому безмятежию. Гоголь честно старался не обращать внимания, однако на душе всё равно становилось обидно и мерзко, потому что взгляды, подобные тому, часто преследовали его вне сновидений: от дражайшей маменьки на памятной картине в том числе. Его лицо, его мысли, его существование — всё чем-то да кого-то не устраивало. Именно это недовольство им и стало сорняками раздражимости и злости на клумбе эмоций, которые, позже, разрослись по всей сухой земле за неимением и другой растительности, и опытного садовника. С маменькой понятно, но Фёдор… Почему? Раньше Николай думал, что он и был садовником. А потом он посмотрел так, и все мысли развеялись вместе со сном. Он такой же. Как маменька. Покойная. Он поступил жестоко.

фёдор,

фёдор,

…фёдор.

***

Их последняя встреча датировалась начальными днями Великой Войны, на которую Николай шёл добровольно, завербовавшись, однако, в японский легион. Желания идти за родину не было. На родине была маменькина стела, защищать каковую не было ни малейшего желания. На родине был… Фёдор, стоявший перед ним, стал отчего-то меньше в размерах, как если бы старался преуменьшить не то собственную значимость, не то угрозу. В ещё чувственном николаевском сердце трепетало трогательное желание коснуться острых плеч, прижать к груди больной вид того, кто выстроил его мировоззрение, но он топил жгучие порывы воспоминаниями о предательстве.

чьём? фёдор нереален.

— Никуша, — он всегда был ласков, — mon enfant, я тебя чем-то обидел? «До глубины души своим…», — думалось Николаю, но продолжить вслух он не нашёл сил. Он не мог, до сих пор не может уточнить, чем именно Фёдор так его задел. Своим существованием и действиями «вне»; или взглядом, выискивающим что-то, а не так желаемо принимающим видимое? Может тем, что никогда не касался его там, где так хотелось? Не подставлялся под руки? Не подчинялся? — Ты уходишь, — он констатировал, принимая, — оставляя неразрешённое. Будешь жалеть. Николай фыркнул тогда и отстранённо промолчал. Его внезапно бесил ангельский лик, ранее боготворимый, он вдруг стал чужд, как если бы Гоголь видел его впервые. Ему претило то, что Фёдор, казалось, парой фразой пристал, как с ножом к горлу. Последней встречей Николай если и хотел решить все разногласия,

разногласия с кем? фёдор нереален.

то лишь действиями. Он нескрываемо желал столкновений тел и открыто любил. Ему осточертели разговоры. А Фёдор всё говорил: — Пусти свою напускную браваду. Mon cher, тебе не к лицу непослушание. Навязчивым лейтмотивом, этими нескончаемыми буквами, которые он, возможно, говорил даже не Николаю, Фёдор перечеркнул последнее желание на развитие, на нужду в правильном прощании с естественным, как казалось Николаю, продолжением в виде покорного ожидания следующей встречи. Он не желал больше видеть нежное лицо, вырастившее из него Человека. В тот момент он отвернулся в противоположную от Фёдора сторону и, игнорируя могильный холод за спиной, утерялся между еловыми деревьями немецкого леса. В тот момент он не знал, что во снах эта встреча действительно будет их последней.