Шелестел дождь

      Дождь всегда навевал странное чувство, которое Гостбур не мог четко описать. Оно накрывало его полностью, без остатка. Ему было холодно и очень-очень плохо. Грудь начинало давить, по ней стекала фантомная жидкость. Боли вроде бы не было, но казалось, что та разрежет клинком тело через доли секунды. Постоянно. Пока не прекращался дождь. И чтобы заглушить это чувство, Гостбур любил выставлять руку под падающие с неба капли. Они шипели на его ладони, испаряясь и обжигая его; но это было лучше, чем вечное преддверие боли.       Иногда он видел картины. Мутные, размытые; нельзя ничего разобрать. Они больше походили на серо-коричневые пятна, чем на картины, но Гостбур почему-то был уверен в том, что это были воспоминания Уилбура. А на фоне всегда равнодушно шелестел дождь…       Один раз это чувство было сильнее обычного. Гостбур метался по комнате, его сущность будто бы глючила, он не мог найти себе места. Друг жалобно блеял; ему было страшно смотреть на своего хозяина в таком состоянии. Но его блеяние было недостаточно сильным, чтобы заглушить шелест дождя… Гостбур разрывался от боли, которой не было, но тело все равно буквально кричало, что его оболочку нарушают, что если не сейчас — то через секунду придет разрушительная боль, которая колючим покрывалом укроет его с головой. Легкие, которым не надо работать, будут задыхаться, желудок, не чувствовавший вкуса еды уже полгода, скрутит, а из груди потечет что-то, хотя в фантомном теле призрака нет ни единственного намека на жидкость.       Гостбур хотел вылететь на улицу всем телом, чтобы дождь расплавил его до основания, но он знал, что должен сопротивляться этому. Так ему советовал Фил. Гостбур очень не хотел заставлять его волноваться за него…       Глаза заволокло белесой пеленой, как в плотном тумане, конечности не слушались. Ритм дождя превратился в тяжело ухающие барабаны, которые так и отдавались в голове. Бум, бум. Бум, бум. Два удара, а потом пауза. И снова два удара. На заднем плане шипели капли, падающие Гостбуру на руки.       Но Гостбур был в комнате. Он не выставлял рук на улицу, под манящую воду. Тогда что же это шипит?       Взрывы. Много, очень много, по очереди. Гостбур снова видел картины. Ему опять было холодно и очень-очень плохо; но на этот раз хуже обычного. Левую руку саднило.       Пятна казались четче обычного: Гостбур мог рассмотреть силуэт человека в зеленом совсем рядом с собой. Его лицо — как беловатый лист, но призрак узнал его!       — Фил? — слабо прошептал он; было слишком больно, чтобы говорить громче. Силуэт не шевельнулся, и Гостбур всмотрелся в задний план. Там, далеко-далеко, маячили пять-шесть людей, вооруженных до зубов. И рассмотреть их четне не представлялось возможным. Шелестел дождь…        Зудящая боль во всем теле достигла своего пика, и Гостбуру захотелось вылезти из своей оболочки, закричать, но он не мог сделать ни того, ни другого. В руках человека сверкнуло лезвие и вонзилось прямо в грудь; туда, где Гостбуру всегда виделась фантомная жидкость. Ноги подкосились. Но человек на этом не остановился; он ударил ножом еще раз, на этот раз чуть левее, метя прямо в сердце. И он попал.       Ш е л е с т е л д о ж д ь. . .       Возвращение из страшного сна принесло облегчение. Гостбур больше не чувствовал той боли, только беспричинное счастье и радость. Друг все еще тревожно блеял, но Гостбур улыбнулся ему и потрепал шерсть на его голове, и барашек успокоился.       Дождя не было, но Гостбуру все равно было холодно. И плохо. Очень плохо. Очень-очень плохо.       Один рядом, один в сердце. Два удара.       Один, два.       Три, четыре.       Пять — все будет хорошо! -, шесть.       Семь, восемь.       Девять, десять.       Один рядом, один в сердце.       Ничего уже не будет хорошо.       Гостбур видел картины наяву. Он смотрел в зеркало. И из стеклянной поверхности ему ухмылялся Уилбур: в той одежде, в которую был одет и Гостбур, только с двумя крупными красными пятнами, сливающимися в одно. Одно рядом, одно на месте сердца.       Уилбур приложил к стеклу ладонь, и Гостбур положил свою руку на его.

На фоне зашелестел дождь…

      — Ты был хорошим призраком, Гостбур, — сказал хрипло Уилбур. — Но я отправляю тебя в отставку. Я должен кое-что закончить в этом мире…       Его голос исчез в шуме дождя.       Гостбур остался один посреди гигантского белого поля, а сверху капали дождинки и шипели на его руках. Он медленно таял, исчезал из этого мира навсегда. И не сопротивлялся.

Теперь он един с шелестом дождя…