оригами

Открывая дверь, Дазай явно не этого ожидал. Несколько раз удивлённо моргает, выгибает брови и приоткрывает рот, цокая языком, будто хочет по обыкновению съязвить, но проглатывает слова, — Чуя лишь ухмыляется, оглядывая его. — Можно войти? — спрашивает чисто для приличия. Голос низкий, с плавными хриплыми перекатами — Дазаю он всегда нравился. Тот, к слову, отмирает и сдвигается в сторону, чтобы дать Чуе пройти. Запирает входную дверь и убирает руки в карманы широких домашних штанов, прячет нервно сжатые кулаки. На нём небрежно застёгнутая рубашка: пуговицы вдеты в петельки на одну выше нужного. И бинты, видимо, сросшиеся с кожей. Чуя медленно втягивает нижнюю губу в рот, глядя на них. Дазай тоже пожирает его взглядом. Они — обоюдное торжество лицемерия. — К бывшим обычно приходят либо упившимися до тошноты, либо за утешением после чьей-нибудь смерти, — тянет Дазай, явно прикладывая усилия к тому, чтобы голос оставался ровным. — Не похоже, что тебя касается что-то из этого. Чуя прищуривается, расстёгивает длинный пиджак, стоя к Дазаю слишком близко. Задевает рубашку на его животе распахнутыми краями. — Я тебе кое-что задолжал. Дазай неестественно усмехается и обходит его. Бросает через плечо: — Мог бы мне на карту скинуть или посылку отправить. Маска клоуна — скучали? Чуя закатывает глаза, скидывает тяжёлую обувь, снимает пиджак и вешает его на крючок. Рядом — чёртов бежевый плащ. Пояс болтается в одной шлёвке. Чуя трёт в пальцах ткань, проводит ладонью, а затем грубо сминает плащ в кулаках и утыкается в него лицом, зарывается. Глубоко вдыхает — и сердце начинает колотиться так, что рёбра может проломить. Раньше их одежда пахла одинаково. Он знает, зачем на самом деле пришёл, но говорить об этом нельзя даже шёпотом. В квартирке Дазая нет груд мусора, миллионов кружек на каждой горизонтальной поверхности и прочих «прелестей» жилища человека, годами стачиваемого депрессией. Но есть безбожно разворошённая постель и тихо гудящий холодильник. Столешница в засечках от ножа. Пустая сушилка для посуды. Выключенный из розетки тостер. «— Приготовь мне те тосты с базиликом и сыром! — Я тебе не кухарка. — Я не расстроюсь, если будет отравлено». Мягкость в выражении лица, в лёгкой — искренней, невообразимо грустной — улыбке. «— Идиот». Идиот. Я люблю тебя. Всё ещё или снова. Взгляд цепляется за линию бумажных фигурок оригами — тонкость, скрытый смысл, — покрытых сизым слоем пыли. Журавли, похожий на лилию цветок, слегка косой пёс из оранжевой бумаги с крошечной шляпой — блять, без шуток? Чую почему-то коротит на бумажном кораблике. В середине груди необъяснимая боль расправляет крылья, и их размаху слишком тесно в клетке подреберья. Что-то колюче сжимается, царапает. Жалость? Презрение? Отвращение? Нет. Беспокойство с щепоткой вины. Дазай поправляет измятое покрывало, кидает подушку из центра кровати к изголовью и садится на край, упираясь локтями в разведённые колени, пальцы переплетает под подбородком. Углы, замки, острота. — Так зачем ты на самом деле пришёл? — в голосе звенит холод, в котором он замуровывает чувства. Чую же они сжирают. Он всегда Дазая в себя впускал — в душу, в тело — чтобы расплавиться, утратить контроль, надёжнее скрывать желание обладать. Осмелился, когда уже поздно. Но ему, если честно, плевать. Чувства не выгорели — они их бензином облили и подожгли. Угли едва тлеют. Но распалить — только подуй. Чуя буквально самого себя толкает в спину, и с каждым шагом навстречу к Дазаю в груди неотвратимо поднимается разрушительная волна, и несёт уже по инерции. Вплотную, врезаясь ногами в чужие колени, глотая один воздух. «— Как тебе в башку взбрело остановить Порчу поцелуем? — Тебе ведь понравилось. — А тебе понравилось с ушибленными рёбрами? — Зато ты покраснел». Дазай внимательно смотрит на него снизу — мнимое спокойствие, поднятые брови, ожидание разрешения интриги. План Чуи — прийти без предупреждения, свалиться как снег на голову, проникнуть как лезвие сквозь шейные позвонки, хладнокровно взять нужное, не размениваясь на чувства. Разбить сердце — бумеранг, карма. Но внутри дрожат натянутые струны. Чуя не будет его целовать. Не будет. Не будет. — За этим, — на шумном выдохе отвечает он, наклоняется и целует. Грубо сжимает плечи Дазая, толкая его назад, спиной на кровать, и тот от неожиданности и напора выдыхает ему в открытый горячий рот. Кладёт ладони на узкую талию, чуть надавливая, пытается привычно взять контроль и подмять Чую под себя, но тот сильно прикусывает его нижнюю губу и рычит: — Нет. Давит большим пальцем на острый подбородок, вынуждая Дазая шире открыть рот, и скользит языком как можно глубже. Голодно, жадно, агрессивно. Дазай громче него, несдержаннее: коротко скулит и отзывается стоном. Чуя низко смеётся ему в губы. Садится на узкие бёдра, вжимая Дазая своим весом в скрипучий матрас, быстро расстёгивает его рубашку, отдёргивает воротник вместе с бинтами и до клыков вгрызается в участок открытой шеи. Дазай вздрагивает, скребёт ногтями по спине Чуи, собирая складками водолазку, и умудряется усмехнуться в ответ. — Ты что, умеешь быть сверху? Научить тебя, как это делается? Чуя цыкает и скользит ладонью по его животу, проникает под резинку домашних штанов, даже не замедляясь, и пальцами — холодная плотная ткань перчаток — обхватывает его вставший член. — Смотрю, кто-то нехило завёлся от моих неумелых попыток. Чуя склоняет голову набок, как хищник над пойманной добычей, и оглушительно хрустит шеей, пока Дазай тщетно давит стоны. А затем — разочарованный выдох, потому что Чуя вытаскивает руку. Слезает с его бёдер и приказывает: — На колени. И, да: он готов ослепнуть, чтобы последним образом в памяти осталось ошеломление на красивом лице Дазая. Тягучее движение кадыка. — Предлагаешь мне помолиться? — шутки всё ещё сыпятся из его рта, отчего Чуе нестерпимо хочется его наконец занять. Дазай встаёт с кровати, немного мнётся — о, как же, унижение его достоинства — но Чуя уже садится на край, внезапно ойкает, будто вспоминает о чём-то, и запускает руку за пояс. Вытаскивает нож, выравнивает блестящее лезвие перед глазами. — О, да, — отбрасывает его куда-то на кровать. — Хорошенько помолись для меня. Дазай изгибает свои чёртовы брови и улыбается откровенно по-блядски: нагло, высовывая кончик языка, трогая им верхнюю губу. И действительно встаёт на колени. Это — привычная им извращённая игра, в которой не может быть ни победителя, ни проигравшего. Чуя вытягивает руку, пальцами манит его к себе. — Прелюдия, — поясняет, кивая на перчатку, слегка блестящую влагой. — Снимай. Дазай хмыкает, будто не ожидал ничего другого. Дыхание заранее сбитое, рваное, хотя он только приоткрывает рот, обхватывает губами тонкие пальцы Чуи — указательный и средний — вбирает до второй костяшки, проскальзывая языком между, осторожно закусывает самые кончики и стаскивает перчатку, отстраняясь. Выплёвывает её прямо на пол и так же снимает вторую. Припоминает, что они отлично подходят на роль кляпа. Голые ладони покалывает мелкими горячими иглами — Чуя отставляет руки назад, вальяжно опирается на них и призывно разводит колени. Дазай слишком медленно расстёгивает ремень, металлическую пуговицу, ширинку, и Чуя пихает его коленом. — Активнее, — с издевательской нежностью. — Или научить тебя, как это делается? Он уверен, что в этот момент Дазай его ненавидит. Если ненависть можно смешать с кайфом. Расставляет ноги шире, чтобы было удобнее, он ведь не изверг, и усмехается, когда Дазай нелепо цепляется пальцами за его карманы — бесится, стягивая узкие штанины с ног Чуи. И ладно: играть честно он явно не намерен. Это становится очевидно в то же мгновение, когда он без рассусоливаний берёт член Чуи в рот сразу до половины. Сволочь. Чуя резко откидывает голову назад и рычит сквозь сжатые до скрежета зубы. Ощущения выкручиваются на максимум, сердце колотится в затылке под сто пятьдесят ударов в минуту. Чуя чувствует, как кончиком языка Дазай с нажимом водит вверх и вниз, как упирается нёбом, как горячая слюна стекает по его губам. Упирается ладонями в край матраса — взбухшие вены, режущая кожу косточка запястья — и плавно двигает головой, игнорируя упавшие на лицо волосы. Глотка предательски вибрирует, Чуя дёргается, потому что Дазай внезапно выпускает его член изо рта и больно кусает во внутреннюю сторону бедра. — Блять, — шипит Чуя и встречается с ним глазами. Дазай неотрывно смотрит прямо ему в лицо. — Поставишь мне десять из десяти? — интересуется, облизывая губы. Чуя смеётся, выплёвывая из лёгких воздух, смеётся громко и низко — от этого маниакального смеха крышу сносит им обоим. — Пока что шестёрка с натяжкой, — напускает в тон разочарование. Нагибается, впутывает пальцы Дазаю в волосы и дёргает его голову обратно. Мысленно клянётся, что убьёт Дазая, если тот не успеет убрать зубы. Вбивается ему в рот, почти в глотку, удерживая за волосы так крепко, что начинают ныть костяшки, и Дазай наверняка задыхается, мокро зажмуривается, изнывает, но Чуя — чёртов садист, ему плевать. Плевать, блять. Он всегда держит ситуацию под контролем, поэтому за несколько секунд до того, как кончит, как сдохнет от удовольствия, выходит из чужого растраханного рта и тянет Дазая вверх, обратно на кровать. Тот успевает врезаться Чуе в губы и проталкивает его собственный вкус ему в рот. — Мразь, — цедит Чуя, вырывая ему волосы. Они расстались, но голодать по друг другу не перестали. Этот голод — в движениях, в укусах, в лопнувших капиллярах, в сорванных одежде и голосе, в восхищённом смехе Дазая, когда Чуя с силой вжимает его спиной в кровать. Бинты, бинты, блять, бинты. Их приятно ощущать ладонями, тереть между пальцев, но Чуя жаждет чувствовать полностью, обнажённой кожи не только касаться, а под неё просочиться. Он на ощупь находит отброшенный нож, подносит к краю бинтов на тугом животе и внимательно смотрит на Дазая. Тот не напуган и не удивлён, только дыхание задерживает, чтобы было удобнее. Марля легко расходится под лезвием. Некоторые растрёпанные ленты падают сами, Чуя берёт их и приказывает Дазаю поднять руки над головой. — Не знал о твоей извращённой натуре, — хмыкает он, но подчиняется. — Пизди больше, — Чуя резкими движениями связывает бинтами его скрещённые запястья — так, чтобы остались красные отметины. — Мы знакомы восемь лет, и пять из них мы трахались. Дазай шевелит длинными пальцами и хмурится, а Чуя цепляет его под подбородок и ласково уведомляет: — Попытаешься освободить руки или шевельнуть ими — прибью. — В таком случае ты уже можешь копать мне могилу, — Дазай упрямо скалится, будто не сдыхает от возбуждения. Видеть Чую таким как минимум необычно. Таким: подчиняющим, распалённым, со взглядом, в котором холодно поблёскивают заточенные лезвия, и хочется скрыться, но в то же время — глядеть в ответ, не моргая, нахально бросая вызов и стравливая демонов, чтобы они друг другу глотки перегрызли. Чуя без прелюдий стягивает с бёдер Дазая свободные домашние штаны и громко хмыкает. — Ходишь по дому без трусов? — Ты меня разбудил, — бухтит Дазай, объясняя этим и наспех застёгнутую рубашку, и растрёпанные волосы, и месиво одеял на кровати. Чуя касается его кожи, на удивление смуглой, изуродованной, покрытой следами воспоминаний, которые уже не исчезнут. Дазай увечьями отмечал каждое сильное: длинный неровный шрам на левой руке от сгиба локтя по косточки запястья — знакомство с Чуей, ожог под ключицей — их первый неумелый поцелуй, крестообразный рубец на груди — момент, когда они попрощались, думая, раз и навсегда. А сейчас Чуя эти отметины гладит. Шипованные стебли, оплетающие рёбра. Тяжёлое дыхание Дазая переходит в свистящее, когда Чуя сжимает его под коленом и вынуждает раздвинуть ноги. — Хоть смажь, чтобы не скрипело, — со смешком говорит Дазай, туго сглатывает. — Под кроватью в коробке. Чуя подъёбывает: — Тебе было так одиноко без меня? Дазай отвечает со странным скомканным выдохом: — Очень. И то, что должно было прозвучать шуткой, молниеносно отрывает от них кровоточащие куски. Чуя ничего не отвечает. Лезет под кровать, вытаскивает коробку, тупым принтом похожую на подарочную, находит флакон. С запахом барбариса, господи, блять. — Сделай мне одолжение: перевернись, — просит он, звонко шлёпая Дазая по бедру. — Нельзя было сделать это до того, как ты связал мне руки? Чуя издевательски качает указательным пальцем в ответ на его возмущение. — Так было бы скучно. Отклоняется и смеётся, пока Дазай нелепо изгибается, переворачивается на живот, опираясь на локти и колени, и картина эта действительно выглядит неплохо. У Дазая красивая спина. Сильные широкие плечи, острый разлёт лопаток, почти прорывающих кожу, крупные позвонки, которые языком бы обвести, и ямочки на пояснице. Чуя хватает сухой воздух ртом и понимает, что у него першит в горле. Одной рукой снимает со смазки крышку, выдавливает слишком много: скользко и пошло стекает по всей кисти. Палец входит легко, до второй костяшки — Дазай выдыхает, почти скулит. Чуя растягивает мучительно медленно и улыбается. Мстительно, довольно. С осторожностью. Заботиться он умеет так же хорошо, как это скрывать. Движения кажутся нелепыми и неправильными, но Чую несёт, тащит ближе, до отчаяния и воя. Он прислушивается к Дазаю, к его едва слышным выдохам и несдержанным стонам, чтобы довести свои действия до идеала — и затрахать до бессознательного. Хотя Дазая, судя по напрягшимся плечам и сжатым кулакам, кажется, уже всё устраивает. Даже съязвить не в состоянии. Чуя вытаскивает из него три пальца и наконец плавно входит, восхищаясь собственной выдержкой. Едва удерживается, чтобы не застонать одновременно с Дазаем. Тесно. Охуительно тесно. — Девственность для меня хранил? — интересуется Чуя, останавливаясь внутри, позволяя привыкнуть. — До свадьбы, — отвечает Дазай, утыкаясь лбом в подушку. И снова — мясо живьём от костей. Синяки от пальцев на коже. Чуя пытается свою боль заглушить, передав другому, поэтому сгребает волосы на затылке Дазая в кулак и дёргает его голову назад. — Считай каждый толчок, — голос плавно изгибается, словно шёлковая лента. — Вслух. Дазай однажды поступил с ним так же — Чуя кончил на тридцать втором. «Я задушу тебя, когда всё закончится», — прохрипел на двадцать седьмом. Гортань Дазая сдвигается под ладонью, будто готова вот-вот сочно хрустнуть, Чуя сдавливает его шею так, что ощущает пальцами движение напряжённых мышц. И тела — ему навстречу. Жажда — и глубже в это лезть не хочется. Они просто берут желаемое. Чуя выходит почти до конца и толкается первый раз. Слышит только громкий откровенный стон и рычит, намеренно останавливаясь: — Считай, я сказал, — сильнее накручивает каштановые пряди на пальцы. Дазай сипит, проталкивая звуки через сжатую гортань: — Раз, — и умудряется добавить: — Садист. — Тебе нравится, — Чуя усиливает хватку на его шее, основанием ладони чувствуя крупный позвонок. Закрывает глаза, откидывает голову назад — упавшие на лицо рыжие волосы щекотно касаются кожи. Колени дрожат, сердечный ритм стучит в затылке, но материальное стирается, испаряется, всё так неправильно и лживо: Дазай стонет слишком громко, чрезмерно напрягает связанные запястья, намеренно кусает вспухшие губы до крови. Считает толчки, наигранно заикаясь. Позволяет Чуе чувствовать то, что ему необходимо. Упиваться, поглощать, прятаться от собственной уязвимости. Будто знает, что Чуя несколько минут обессиленно утыкался лбом в холодную поверхность входной двери, вытёсывал на лице ухмылку, слушая приближающиеся чужие шаги, а потом полной грудью вдыхал запах его плаща. И ожидал быть разбитым, когда его оттолкнут. — Семнадцать, — в голосе Дазая слышна расходящаяся по швам улыбка. Чуя повторяет её участь. Входит грубее, глубже — и, кажется, рвёт маску Дазая на части: он чертыхается и стонет искренне, судорожно сползает вниз по подушке, пальцами натягивая наволочку, бёдрами врезается в Чую, жаром в жар, закусывает уже пропитавшиеся потом бинты. В низком смехе Чуи — месть, обида и удовольствие. — Стонешь как аристократичная блядь. Это — попытка отмотать время назад. Та грязь, которая им нравилась, приносила ненормальное удовольствие, тешила бесов, которые потом довольно урчали. Но внутри всё исковеркано, острыми углами наружу — вены и артерии разрезает. Дазай отвечает, а в голосе его — чужеродная жестокость. — Смешно слышать это от рыжей шлюхи. Плечи Чуи начинают трястись, и он сам себя успевает убедить, что это вина наступившего оргазма, а не штопором вкрутившейся в сердце боли. Несправедливо: они расстались, обрубили связи, они не должны больше чувствовать ничего. Только жажду, которую можно утолить за пару ничтожных минут. Боль накопившуюся жрать, пока не переварится. Дазай прогибается в спине, кончая, — лопатки мягко натягивают тонкую кожу, волны позвонков выделяются сильнее, ямочки на пояснице углубляются, и Чую тянет на них надавить большими пальцами, но он отшвыривает себя прочь, подальше. Дазай с минуту шумно дышит, затем переворачивается и с лёгкостью высвобождает запястья из бинтов — взбухшие вены, багровые неровные полосы. Он не любит боль, и порой неприязнь к ней переходит в панический страх. Чуя прекрасно знает, каково испытывать её непрерывно. С того самого дня, когда слегка затупившееся лезвие перочинного ножа вошло в его живот. Джинсы грудой валяются возле кровати, Чуя цепляет их и вытаскивает из заднего кармана зажигалку и чудом не выпавшую пачку сигарет. Закуривает, затягиваясь глубоко, до головокружения, хотя дыхание ещё не восстановилось, и игнорирует скрип матраса за спиной. — Ты сдался первым. Чуя застывает, проглатывая дым. Внутри затягивается склизкий узел. Безысходность накатывает, падает на плечи каменными глыбами — каждое будущее действие кажется абсолютно пустым, бессмысленным, даже вдохнуть или поднять руку, одеться и уйти. Ужинать, ложиться спать, смотреть глупые шоу по телеку, расчёской драть волосы по утрам. Чуя неизменно бесился, потому что они после сна лежали как попало, пушились, путались, и Дазай их всегда расчёсывал. В косички их заплетал, придурок. А теперь: «Ты сдался». Для Дазая его приход — проигрыш. Будто они все эти месяцы играли в маджонг или дженгу. Чуя боялся, всегда боялся, отрицая и пряча страх под слоем гнева и лживого отвращения, что услышит новость о смерти «того эспера из детективного агентства» или стенания его тупорылых коллег, которые всегда бросали трубку, едва заслышав о новой попытке самоубийства. Которые с покоем на душе игнорировали, что Дазай без объяснений пропадал на недели. Боялся, что однажды дверь ему никто не откроет, а из квартиры будет сочиться запах разложившегося тела. Он терял много, слишком много близких людей, но убеждал себя, что это — необходимые жертвы. Но боль, незаметная, почти невидимая, долго не проходила — тысяча порезов бумагой. — Заткнись, — говорит Чуя. — Я сильнее тебя. Потому что я могу признать свои чувства. Вряд ли ему будет стоить титанических усилий кого-нибудь найти, кого-нибудь, с кем будет проще, легче, спокойнее, без нервотрёпок и мучительных ломок. Но Чуя не хочет искать. Он пришёл в этом убедиться. Покурить, не чувствуя облегчения. Об пол затушить сигарету босой ногой, не кривясь от боли. В вязких сумерках Дазай берёт его за подбородок, поворачивает к себе и пристально смотрит в глаза, невзирая на то, что Чуя по-прежнему сидит перед ним совершенно обнажённый. Затем всё-таки опускает взгляд и ухмыляется, глядя на зажигалку в его правой руке. Что-то между стыдом и злостью на собственную тупость начинает царапать горло, едва до Чуи доходит: эту зажигалку Дазай ему подарил на день рождения. В апреле. Три года назад. А Чуя до сих пор с ней таскается. Дазай облизывает губы, будто хочет что-то сказать: спиздануть несмешную глупость, резануть по больному, задать риторический вопрос, хребет сломать одними лишь словами. Предложить начать всё сначала. С чистого листа. Некроз тканей остановить, просто оттяпав проблемный участок. Дазай молчит всё дольше и дольше, считая на сей раз не толчки внутрь тела, а их обоюдные вдохи. Чуя ждёт. Вопит мысленно: «Упрашивай меня, умоляй всё вернуть, а я откажу, с удовольствием пошлю тебя нахуй, скажу, что у меня и без тебя всё будет прекрасно». Он жалеет, что при расставании ничего достойного не ответил, просто проглотил горький ком из слов и ушёл, напрягая челюсть до ноющей боли за ушами. И перед глазами всё мозаикой расплывалось. Дазай мягко отпускает его подбородок, уже давящий на руку той тяжестью, когда голову без поддержки нет сил держать. Отпускает самого Чую. Советует: и ты отпусти. Отпусти прошлое: в нём нет никакого смысла. Как за тени цепляться, пока не затянут в свой мир немого бессмертия. Нестираемые силуэты Хиросимы. Может, иногда добровольно сдаться — это путь к победе. Ноги ватные, колени мерзко ноют. Чуя подбирает одежду, натягивает на себя джинсы и водолазку, зажимает её в зубах, пока застёгивает ремень, шарит стекленеющим взглядом по полу в поисках ножа. За его спиной Дазай надевает измятые штаны, нервно мычит. Кажется, щёлкает пальцами. — Еды нормальной нет, но есть целая коробка зелёного чая, — запинается, и его фальшивое равнодушие и аномальное спокойствие по кирпичикам рушатся. — С мелиссой. Всё мгновенно обнуляется: и гадкие слова, и наигранные стоны, и выдрессированное притворство, и отшлифованная жажда мести. Их вывернуть бы грань к грани — бумажные заломы, затёртые изгибы, мятые углы, — фигурку оригами сложить, аккуратную, хрупкую, и разорвать на мелкие кусочки, развеять по ветру. Театр закрывается, актёров уже тошнит. Чуя устало смотрит в окно: на многотонное серое небо за полупрозрачной шторой. Солнце словно укутано мокрой ватой. Дазай зовёт его по имени. Так тихо, что можно с шумом нарастающего ветра перепутать. И глупая просьба остаться — случайная телепатия. Сцена из прошлого, не стёртая до конца — зазубренное лезвие в груди, прокрученное по оси. «— Нам надо расстаться, Чуя. Пока не поздно. — Пока не поздно? Что за бред ты несёшь? — Я не могу... — Не можешь прекратить быть таким ёбаным эгоистом?! — ...сдохнуть в любой момент: настолько сильно я вляпался в тебя». А почему ты ушёл, когда я просил остаться? Детская колючая обида — непростительный дефект для убийцы. Но Чуя ведь сильнее. Достаточно силён, чтобы в хрупкой клетке тела сохранять мир между бесчеловечным Богом и собственной человечностью, чтобы отправляться на миссии в одиночку, с восковой улыбкой и цельнометаллической уверенностью в победе и в знании, что если всё вдруг пойдёт не по плану — раздробленная карамель костей, скрученные жгутом органы, последние клочки дыхания — никто за ним не придёт. Что-либо сильное — ярость, любовь, отчаяние — неизбежно приводит к смерти. Воротник водолазки неожиданно начинает душить, и Чуя оттягивает его двумя пальцами. Осознаёт, что плечи сильно напряжены, а стоит расслабить — падают некрасивой дугой. Чеканная усталость и искривлённая печаль. Дазай всё ещё изваянием стоит сзади, будто даже шутливо боится дёрнуться, но от его присутствия тепло-тепло. Как от лужи крови, что ещё не остыла. Чуя думает: два долбоёба. Почему до них всё должно доходить через такую эмоциональную мясорубку? Не нужно им никакое сраное «заново». Им нужно «дальше». На тысячи километров дальше от лицемерия, притворства, самоуничтожения, недосказанности, страха. Чуя сжимает пальцами переносицу и вспоминает, что там, в коридоре, по пути к выходу, его чёрный пиджак висит рядом с бежевым плащом. Отвечает раздражённо, но в голосе — ни злости, ни сопротивления. — Я ненавижу зелёный чай, придурок. Разворачивается, уверенно подходит вплотную и тычет пальцем Дазаю в грудь — прямо в рубец возле сердца. Добавляет: — Особенно с мелиссой. Они застывают рядом, существующие только друг для друга, игнорирующие весь окружающий мир, душащий и гложущий, чтобы обняться и остаться погребёнными под слоем пепла Везувия на ближайшие две тысячи лет. Чтобы если всё-таки сдохнуть, то вместе.