Лечения нет

      В детстве Вай учится готовить кексы, и это всё, что она умеет. Ну, то есть, она может что-то приготовить, что возможно сделать с теми продуктами и оборудованием, которые есть в баре. Но кексы? Она делает идеальные кексы. С шоколадом, ягодами, изюмом, орехами, маффины и брауни. Это её гордость.       Сделать кексы — это целое приключение. Чтобы добыть нормальную муку, достаточно подработать в Последней капле за дополнительные деньги, однако шоколад водится только в борделе, и это не то место, где можно подработать маленькой девочке. Так что она подслушивает владелицу, какого типажа ей не хватает среди работников, спускается в самые загазованные районы, обмотанная банданой, и выискивает. Иногда она находит нужного человека, иногда она находит что-то около. О них хорошо заботятся, моют и кормят, и это лучше, чем существовать так, как они существуют до того, как Вай их находит.       Она знает, что ей отсыпают слишком много шоколада. И она знает, что иногда владелица не оставляет у себя тех, кого находит Вай. Но при ней их кормят хотя бы один раз и отмывают шахтёрскую пыль, они дышат почти свежим воздухом. Так что Вай считает это выгодной сделкой для всех.       С ягодами проще и сложнее одновременно. Они растут в верхнем городе (и даже по пути туда, ближе к мосту, где есть трава, деревья и ручей, и солнечные лучи, и небо), но добраться туда самой сначала сложно. Чем старше она становится, тем сильнее её руки, тем крепче хват, тем меньше надоедливых мальчишек по пути, которые считают, что могут украсть её вещи.       Вандер очень добродушно смеётся над ней, но Вай не обижается. Особенно когда Вандер пробует её кексы с чистым блаженством на лице.       Вай представляет, как приготовит их для своего кексика, и её лицо должно быть точно такое же.       Паудер тянет руку к горячему противню, и Вай хлопает её по ладони. Сестра обиженно поджимает губы, готовая заплакать, совершенно бесстыже и манипулятивно. Вай устало вздыхает и целует её в лоб.       (иногда ей страшно за Пау-Пау; у самой Вай в этом возрасте был её кексик уже несколько лет, но у её Пау-Пау нет ни единой отметины на теле, и Вай не хочет знать значение этого).       — Мы могли бы продавать их по действительно высокой цене, — однажды предлагает Вандер, глядя, как Вай рисует смайлик на очередном кексе.       Вай морщится. Её кексы не для продажи, они для её души, которая мило улыбается на её правом боку. Но они не в том положении, чтобы отказываться от прибыли.       — Ладно, — сухо говорит она, кивая. — В конце концов, у меня есть главный кексик. — Она обнимает Паудэр изо всех сил, и та смеётся в её объятьях до хруста в рёбрах.       Она никогда не говорит, что видит. Видит, как Вандер съедает эти кексы сам под прилавком, запивая какой-то спиртягой, поделившись только с Экко, который нашёл тайник по запаху. На следующий день Вандер даёт ей деньги, причём такие, как если бы действительно продавал эти кексы по тройной цене.       Вай прячет эти деньги под половицей. С неё сходит плёнкой ощущение неправильности и испорченности, стекает вместе с облегчением и заменяется виной. Она готовит для Вандера любимые кексы с черникой и подкидывает ему каждый раз, когда тот не замечает.       Она знает, что некоторые кексы Паудер тащит сверх тех, которые Вай ей даёт. Но её детское личико не покрывается диатезом и не трескается, так что всё в порядке. Однажды она застаёт, как Пау-Пау отрабатывает свои игрушки на её кексе. Когда граната всё же взрывается, кекс пронизан осколками гвоздей, и из оторванного куска вытекает варенье. А запах такой, тошный, смешение пороха, ягод и машинного масла.       Паудер улыбается, так что всё в порядке.       Если уж честно, Вай не хочет искать свою родственную душу. У неё есть сестра, Вандер, их бар и тяга всё изменить. Возможно, когда верхний город признает нижний, Вай оглянется вокруг и найдёт ту самую, которая ей предначертана.       — Ту самую? — Майло пошло шевелит бровями, и это отвратительно.       — Ты посмотри на этот кекс! — Она показывает на свой бок, где кекс с голубой глазурью сверху и чёрными глазками улыбается и явно смущается. — Это явно девчонка.       — Везёт тебе.       Она ни разу не видела метку Майло, но это не мешает ей дразнить его и пытаться защекотать до смерти.       Когда Вай попадает в тюрьму, она жалеет обо всём. И об умении выпекать кексы, и о метке на самом видном месте, и о том, что не померла в том взрыве.       При распределении общественных работ она говорит, что печёт. Все новички смотрят на неё, как на сумасшедшую, и она не понимает, почему, пока не придёт на кухню, а на неё не уставятся местные матроны и несколько амбалов, моющие кастрюли. Её толкают на плиту, толкают на кипящее масло, толкают, когда у неё огромный тесак в руке. Крови много, шрамы от масла и плиты не проходят. Они уродливо красные и воспалённые по всем предплечьям.       Она оборачивает руки в бинты. В следующий раз тесак оказывается у чужого горла, и кровь в кексах не её. Но её зажимают в женских душевых, когда бок с позорным тупым кексом обнажён, а милая улыбка вызывает смех у всех вокруг. В Вай столько ярости, что она запихивает кусок мыла в чужую глотку и ломает колени с симпатичным звуком дробления, пока ей не выворачивают руку, режут пятку до крови, прижимают лицом к стене и дальше она не хочет думать.       Но Вай сильнее. Она не позволяет этому повториться. Её кожу на руках больше не узнать, но и те, кто сделал это, больше не могут вообще что-либо узнать в своей жизни, потому что сделать без глаз это сложно.       Её больше не трогают. Никто, кроме охранников, но они так редко вспоминают о ней, что это почти развлечение. Она выторговывает себе право иногда печь кексы и отдаёт почти все этой же самой охране. Когда им приносят что-то, похожее на замороженную чернику, она берёт себе последний кекс и рыдает над ним, сжавшись в комок возле духовки, которая греет бок, пока остывает.       Она делает всё, чтобы выжить.       Она надеется, что Паудер жива. Ей остаётся только надеяться, потому что в её деле нет даже преступления, но она всё равно здесь уже несколько лет, и всем срать. Она обменяла бы все кексы мира, лишь бы ещё раз прикоснуться к сестре.       Вай не винит кексы в своём несчастье, это было бы до абсурда глупо. С ней случилось бы всё то же самое, не будь у неё мультяшного кекса на боку. Но, если уже честно, всё это крайне глупо и бесполезно, особенно надеяться, что они смогут встретиться здесь.       Когда Вай видит её, чувствует запах свежего воздуха и мятного шампуня, Вай знает. Ладно, не то чтобы прямо знает, она скорее выбирает её. В сердце поселяется эта невообразимая тяга задержать подольше, подольше поговорить, подольше подышать вместе.       Она вытаскивает её. Вытаскивает из этого места. Она до глупости наивна, желает справедливости и талантлива в стрельбе. Она опасна. Если бы Вай сама выбирала, как отобразить её на чьей-то коже, она выбрала бы винтовку, кровь, раны и пули. Но потом голубые глаза смотрят на неё совершенно растерянно, смущение пронизывает воздух, и из Вай вырывается:       — Ты горячая, кексик.       И даже если кексик не знает, что ответить, Вай чувствует эти волны абсолютного удовольствия от комплимента, как что-то чужое и инородное. Вай так давно не ощущала чего-то такого от других людей, что это сбивает с толку.       — Я Кейтлин, — говорит она.       — Веди, кексик, — отвечает Вай.       Ей страшно. Она понимает, что была права когда-то давно. Её кексик из верхнего города, из богатой семьи, безумно умная и за справедливость для всех.       Вай и раньше прощала Паудер гораздо больше, чем просто портить её кексы. Вай боится. Вай не знает, что делать и как жить.       Кейтлин снимает перчатки, открывая простую цифру шесть на запястье, и Вай почти с болью касается собственного имени на скуле. Это больно, она дрожит, её кости дрожат; она просто хочет найти сестру, и чтобы Кейт не пострадала.       Но Кейт знает. Её руки знают, где искать, и она касается своего знака, даже не видя, где он и что он. Вай задыхается.       А потом всё заканчивается. Она знает свой выбор, когда зажмуривается и боится увидеть знакомые голубые глаза закрытыми, а горло окровавленным. Глаза Паудер теперь лиловые, совсем другие, страшнее, чем когда она давила кексы в своих руках.       Кейт держит её сильнее, чем земная гравитация, когда знакомый мир рушится. Вай касается шестёрки на запястье и успокаивается тем, что теперь у них будет хоть что-то абсолютное в их жизни.       (Ноги Кейт подкашиваются в этот момент, и Вай смеётся над ней, лишь бы найти повод посмеяться посреди отчаяния; но поцелуи Кейт до глупости наивно обещают, что всё будет в порядке. Вай — ещё глупее, потому что верит.)