Офицер

Антон не знает, зачем пустил его к себе в дом тогда, в самую первую ночь. Наверное, ему было страшно. Наверное, у него не было выбора. Наверное, нужно было послать его, чтобы получить пулю в висок и предотвратить неизбежное. Если бы Антон не впустил его в ту ночь, он бы не влюбился в русского немца Арсения Попова. — Можно? — спросил он тогда, заходя без стука. Вопросительная интонация была явно лишней, но Антон, подскочивший от скрипа деревянной двери, принял правила игры: — Заходите, пожалуйста, — и указал на табуретку. Мужчина сел в кресло. Антон на мгновение прикрыл глаза, справляясь со злостью, чтобы через секунду увидеть на губах ночного гостя слабую усмешку. — Кофейку не найдётся? «Откуда на оккупированной немцами территории кофе?» — хотел возмутиться Шастун, но неожиданно для самого себя побрёл мимо кресла к шкафу с эмалированной банкой с кофе: сам он предпочитал чай, поэтому кофе не пил, только жевал иногда, когда негде было найти сигарету. — Вот спасибо! — вполне дружелюбно и вроде как даже искренне поблагодарил абсолютно русский, но всё же немец («Фашист», — привычно окрестил в голове Шастун), забирая кружку с дымящимся напитком, и протянул руку: — Арсений. — Антон, — осторожно, словно бледная ладонь может его укусить, пожал её парень. — Очень приятно познакомиться, Антон, — миролюбиво кивнул Арсений. Антон промолчал, потому что не любил лгать. Гость не требовал ответа. Парень надеялся, что немец переночует разок и исчезнет из его жизни или хотя бы дома, но это было бы слишком просто. Не то чтобы Арсению негде было жить — конечно, было где, более того — мужчина занимал не последнее положение в локальной иерархии, так что ему, разумеется, было выделено жильё. Но по факту он зачем-то пару раз в неделю, если не через день, стучался к Антону, заходил в дом прежде, чем тот успевал подойти к двери, и устраивался в кресле, пронизывая его изучающим взглядом. — Что расскажешь? «Нечего мне тебе рассказать, гнида ты фашистская, — думал Антон. — Только то, что из-за тебя я опять буду спать в одеяле на полу, утром еле встану, и дай бог, чтобы ничего себе не застудить. А ещё невозможно никого спрятать здесь, потому что ты, сука, можешь появиться в любой момент и накрыть. Сволочь». Но он снова молчал, чтобы не солгать. А Арсений снова не требовал ответа, изредка начиная беззаботно щебетать о чём-то своём. Настолько беззаботно, словно в стране не шла война, а они с Антоном были друзьями, а не кровными врагами. — Послушай, это не дело, — заявил он однажды, когда Шастун покорно поплёлся за тёплым одеялом и потом на кухню, чтобы расстелить себе — может, в этот раз на стульях?.. — На улице минусовая температура, а ты в тоненьком куске ткани на полу всю ночь. Застудишь себе что-нибудь. — И что вы предлагаете? — пробубнил Антон. Он всерьёз не понимал, какие ещё могут быть варианты, если Попов — сегодня он назвал свою фамилию — снова завалился к нему ночевать. — У тебя большая кровать. Мы спокойно поместимся вдвоём. Тонкие брови парня взлетели вверх, практически исчезая с лица и едва не достигая отметки в два метра. — Лечь с вами? Я не… «Я никогда не прощу себе, если окажусь в одной кровати с фашистом», — мысленно закончил он, расценивая это как предательство. Уже то, что немец ночует в его постели, можно считать изменой, так ещё и разделить эту постель с ним — Шастун от такого позора не отмоется. — Тебя смущает, что я парень? Не волнуйся, приставать не буду. Меня гораздо больше привлекают русские девушки. Антон чуть не задохнулся — во-первых, от неясной обиды за русских девушек и желания оторвать этому гондону член, чтобы в будущем даже думать об этом не смел, а во-вторых — от осознания, что о половой принадлежности немца он даже не думал. Только о том, что это враг. — Нет, не смущает, — мотнул головой парень, непроизвольно всё-таки стискивая кулаки. — Тогда что? — насмешливо уточнил Попов, переводя взгляд на его сжатые ладони. Вскипевший Антон заставил себя успокоиться и разжать кулаки. Арсений подавил смешок. — Ничего. — Неси одеяло в кровать: я делиться своим не собираюсь, — кивнул на свёрток в шастуновских руках он и первый пошёл в заданном направлении. «С каких пор это твоё одеяло? С каких пор тут вообще хоть что-то твоё, мразь?» — думал Антон, послушно бредя за ним. «С тех пор, как ты угостил меня дефицитным кофе», — мысленно ответил Арсений. Если бы Шастун услышал, он бы очень сильно возмутился. Возможно, стал бы оправдываться. И совершенно точно — отрицать. Не зная пока о том, что Попов всегда — или почти всегда — прав. Во всяком случае в этот раз — точно. Доказательством этому послужил длинный, как палка, Антон, который осторожно улёгся на самом краешке собственной кровати, замер, прислушиваясь к аромату чужого тела и этого же тела дыханию, и ни словом, ни жестом не возразил, когда Арсений, вздохнув, оттащил его от края, практически прижав к себе, и несильно хлопнул его по бедру, там и оставляя руку: «Свалишься посреди ночи, дурень! Сам проснёшься и меня разбудишь». «Только о себе и думаешь, гнида», — подумал Шастун, игнорируя ладонь на своей ягодице. Попов же в этот момент думал только о его тощей заднице. Да и вообще всём — тощем. Через неделю немец принёс ему палку колбасы. Через две Антон случайно прижался к нему во сне, а наутро впервые с тех пор, как его городок оккупировали немцы, проснулся выспавшимся и с удивлением обнаружил, что Арсений ещё спит, обнимая его обеими руками. Что было ещё удивительнее — Шастуну не хотелось оторвать ему руки и раскроить череп. Ему хотелось обнять в ответ. Сглотнув непонятно почему навернувшиеся на глаза слёзы, он выбрался из крепкого обхвата и пошёл умываться. Антон не заметил, как влюбился в Попова. Зато Арсений заметил, когда Шастун перестал трепетать перед ним и отводить взгляды, стал держать прямо спину, холодно и спокойно, и даже бровью не вести на некоторые издёвки, которые Арс, не удержавшись, временами отпускал. — Что ж ты холоден так стал, добрый молодец? — усмехнулся одним вечером Попов, перебирая в руках чётки. Что это за чётки и откуда он их взял, он не рассказывал, а Шастун и не спрашивал: и без того забот хватало. — А что, некому согреть тебя, чудовище? — хлёстко парировал парень. Немец изогнул бровь. — Не боишься разговаривать со мной в таком тоне, мальчик? — забыв даже напустить загадочности тону, поперхнулся немец. — А что мне тебя бояться? — глазом не моргнув, отозвался Антон. — Приходишь ко мне, приносишь еды какой-никакой, треплешься о чём-то своём, потом спать ложишься, а утром уходишь. Кофе, правда, почти весь выпил уже. Если бы ты хотел меня убить, ты бы уже убил — возможностей было предостаточно. Антону действительно надоело бояться. Обнаружив в себе какие-то чувства к немцу — причём чувства, кардинально противоположные ненависти и презрению, — он решил, что теперь даже смерть будет не такой уж и трагедией. Изменникам Родины — а он никак иначе не мог назвать человека, испытывающего тёплые (не говоря уж о романтических) чувства к врагу, — не положено сочувствие, их жизнь теряет ценность, а значит, если ты сам оказываешься в их числе, можно расслабиться и просто постараться не наворотить дел худших, чем уже успел. — С чего мне было тебя убивать? — удивился Арс. — Ты меня пускал, кофе поил, постель предоставлял, не дерзил. Не боишься, что лафа кончится, а кто-нибудь из партизан узнает, что у тебя тут кофе в баночках да колбаса немецкая водится, м? Шастун от такой угрозы ошалел. — Так ты и на тех, и на этих играешь? — открыл рот он. — Скорее, против тех и этих, — пожал плечами Попов, снова расслабляясь. — Не страшно самому по себе? — из искреннего любопытства спросил Антон. Арс сверкнул глазами. — И ты ещё спрашиваешь меня о страхе? — изогнул бровь Попов. — О себе подумай, мальчик. «А я о тебе хочу», — осознал вдруг Антон. Он стал разговаривать. Иногда даже спрашивать Арсения о том, как прошёл его день. Звучит до ужаса банально и влюбленно, но вкупе с неизменным холодом в голосе производило нужный эффект: незаинтересованной вежливости. Но Арс-то прекрасно понимал, что незаинтересованность была, когда были попытки игнорировать его существование, когда Антон прятал глаза и боялся коснуться его, когда они вместе ложились спать. Какой абсурд. Попов приходил к нему погреться (в выделенной ему квартире было холодно, как в холодильнике), выпить кофе и поспать в самом прямом смысле этого слова. «Какая разница, кто с кем спит, главное — чтобы все высыпались» — это про них. Про немецкого, блядь, офицера и русского… кого? Арс не знал. Знал только, что не партизана и что вечером он всегда был дома. Шастун начал разговаривать с ним, но он ни слова не говорил про себя. И Арс ещё себя считал скрытным человеком. Впрочем, одно о себе Антон уже рассказал — и это было самым главным: первым начиная коммуникацию, он из раза в раз признавался в том, что неравнодушен к Арсу. Это выдавало его с головой. И это стало игрой: кто дольше сможет скрывать его, Антона, чувства. С каждым днём у Попова всё больше шансов проиграть. Потому что… Знаете, лёд там, где внутри равнодушие, — это обжигающе холодно. Но лёд, под которым щенячий взгляд и горячее русское сердце… Это просто обжигающе. Причём непонятно, по какую сторону от этого льда нужно быть, чтобы обжечься. Арс уже согласен проиграть. Он готов, потому что начал сомневаться: вдруг он всё надумал? Невозможно же не давать никаких понятных, явных знаков так долго! Он даже пытался провоцировать, но натыкался лишь на отпор. После тяжёлых — по-настоящему тяжёлых, грязных, жестоких — дней ему требовался отдых, и эта игра была увлекательной головоломкой, разгрузкой для его воспалённого мозга, но ему уже надоело. Надоело приходить просто спать — высыпаться, надоело раскапывать напуганного обнажённого мальчика, которого сам, кажется, и закопал. Арсений был готов проиграть, когда властно притянул к себе только-только улёгшегося Антона, прижимая его спину к своей груди и касаясь носом кудрей на его затылке. Тот автоматически хлопнул его по руке, отодвинулся, но не до конца — поворачиваясь, чтобы видеть его лицо. — Ты что делаешь? — Ничего, — бесстрастно ответил Арс. — Ты обещал, что не будешь приставать. — «Что девушки тебе нравятся больше». — Это было давно. — Что? Антон на всякий случай замер, даже почти не дыша. Вопрос сорвался с его губ случайно, он всё прекрасно услышал… И не был уверен, что хочет пояснений. — Это. Было. Давно, — выждав паузу, повторил Арсений. Его рука тем временем скользнула вверх по груди Шастуна, который отмер, кажется, только из-за этого движения. Отмер и довернулся до конца, оказываясь лицом к лицу с Поповым. — Все твои слова имееют срок давности? — шёпотом поинтересовался он. Думавший, что проиграет, Попов вдруг осознал, что почти победил. — Эти точно. А что насчёт твоей ненависти? Знак вопроса повис в темноте над кроватью, чтобы вдребезги разбиться от жадного поцелуя, инициатором которого стал, конечно, Антон. Он прильнул к губам Арса так отчаянно, словно это последний поцелуй в его жизни, как самый вкусный глоток воздуха, пока пуля летит в висок. Шастун, впрочем, был готов и к этому: к тому, что его оттолкнут, выставят за дверь собственного дома, пристрелят — прямо здесь, собственноручно, или на следующий день чьими-то ещё руками. Но ничего такого не произошло, конечно, только вечно прохладные руки сдавили его грудную клетку, длинные пальцы забрались в волосы, сжимаясь на затылке и не давая прервать поцелуй. Перехватив инициативу, Попов ласкал худое тело, облизывал пухлые губы и острые ключицы, тёр мгновенно затвердевшие соски и остановил руку только на резинке хлопковых трусов. В комнате было темно, но по жару, исходящему от лица парня, Арс понял, что щёки Антона пылали. Он не пытался перехватить арсову руку, остановить самостоятельно, воспротивиться, и Попов не знал: это от страха или от добровольного подчинения, но он услышал тихий всхлип, заставивший сжать кулак на ткани, а не на эрогированном члене. — Ты боишься? Тишина послужила ему ответом, и только лёгкий кивок подтвердил его предположение. — Это не страшно. Это… в какой-то момент даже приятно. На этот раз кивок не был кивком, скорее каким-то произвольным движением, означающим одновременно сомнение, доверие и всё тот же страх. Они оба понимали, что Антон сам развязал Попову руки, поцеловав его. Они оба знали, что Арс мог беспрепятственно трахнуть Шастуна прямо сейчас. Физически — мог, пусть даже Антон сильнее его. Он не стал бы сопротивляться. Арсений медленно выдохнул и убрал руку с его паха. — Не сегодня. Спокойной ночи. Попов мог поклясться, что солёная дорожка на его руке прямо под головой Антона — это не пот, а сам Антон вздрагивал, прижимаясь к нему, не из-за дурного сна. Через день, когда Арсений, злой, как собака, после нагоняя от начальства, пришёл к Антону, тот снова изображал партизана, разве что зло не смотрел. Впрочем, он вообще не смотрел на него и опять не разговаривал, что раздражало Попова ещё сильнее, так что он без всяких рассусоливаний и разговоров затолкнул парня в спальню и вжал в стену, требовательно целуя. Шастун, за вечер не проронивший ни звука, сдавленно застонал, неожиданно рьяно отвечая на поцелуй, а когда Арс больно укусил его за губу, вдруг полностью расслабился в его руках и обвил руками плечи. — Идиот, — рыкнул Попов в его губы, и Антон согласно приоткрыл рот, впуская в себя его язык: форменный. Так втрескаться в мужика в немецкой форме мог только идиот. — Придурок, — повторил Арсений, и Шастун снова согласился, выгнулся навстречу голодным губам, подставляя шею и позволяя проворным рукам стянуть с него штаны. Только когда сквозняк неприятно скользнул по обнажённому члену, Антон напрягся и тяжело задышал. Арсений оторвался от длинной шеи, отстранился, удерживая ладони на выпирающих тазовых костях парня. Их носы были в одном сантиметре друг от друга. Антон с трудом заставил себя поднять веки и посмотреть в глаза напротив. Одной рукой Арс погладил плоскую ягодицу, на мгновение впиваясь в мягкую кожу пальцами. — Сначала будет больно, — бесстрастно предупредил он. Антон невнятно мотнул головой, не то кивнув, соглашаясь на всё, не то качнув, показывая, что смиряется со своей долей, так как выбора у него нет. Попова, признаться честно, эта игра в молчанку уже изрядно бесила. Вторая рука присоединилась к первой, с силой сжимая вторую ягодицу и вырывая у Шастуна болезненный вздох. — Ты так и будешь молчать, бестолочь? — взорвался Арсений, но через секунду затих: кончика его носа коснулся чужой нос. Лишь тяжёлое дыхание выдавало клокочущую под кожей ярость. — Я знаю, Арс. Возьми меня… Прошу. Кажется, впервые за последние лет десять Арсений получил столь… интимное согласие на секс. И, кажется, впервые за все эти годы он был всерьёз обеспокоен тем, чтобы это согласие получить. — Хорошо. — «Я предупредил». Отстранённое «На что я только что согласился?..» промелькнуло настолько глубоко в голове Антона, что он лишь мимолётно отметил эту мысль, в некоторой прострации стаскивая с себя штаны с бельём и безропотно укладываясь на кровать задом кверху. Чувство эйфории, возбуждения и плохо сдерживаемого восторга от осознания, что он — нужен, его хотят целовать и… и просто хотят, одномоментно притупилась и отошли на второй план, а вместо них проснулся страх. Антон весь оцепенел, бездумно сгибая колени и прогибаясь в спине под твёрдыми руками Арса, и напрягся в ожидании обещанной боли. — Я постараюсь, чтобы было не очень больно, — донеслось до него как из-под толщи воды. — Но ты должен мне помочь. Расслабься. Всё будет хорошо. Расслабиться по щелчку не получилось. Как бы Шастун мысленно не успокаивал себя, не убеждал, что он этому человеку, как ни странно, уже доверяет — всё бестолку. И аккуратные касания к его анусу, даже без проникновения, казались ужасно чужеродными и неправильными, и стыдная поза, в которую его поставили, и жуткий сквозняк… Всё было ледяным и бесчувственным, пока прохладные пальцы не пробежалась по спине, обнажая её, а горячее дыхание не опалило кожу: — Ты очень красивый, Антон. Тоша… От бархатного «Тоша» мурашки побежали по телу, унося с собой крупицы арсова дыхания, согревая и по-настоящему расслабляя. Шастуна неожиданно для него самого повело — он неосознанно качнул бёдрами (может, судорога?..) и глухо застонал в подушку, когда Попов вновь приставил кончик длинного пальца ко входу. Но совсем поплохело ему в тот момент, когда прямо рядом с пальцем на кольцо мышц опустилось что-то вязкое. Пары секунд хватило, чтобы понять, что это слюна Попова. — Блядь, — едва слышно выдохнул парень. — Я не знал, что ты умеешь материться, — усмехнулся Арсений. Ответить Антон не успел, поперхнувшись воздухом: одним мазком захватывая слюну, Попов надавил на вход, буквально на несколько миллиметров погружая палец внутрь. — Терпи, Тоша, терпи, — рыкнул он, влажно целуя поясницу Антона, который не знал, куда деться от противоречивых ощущений: первое проникновение, пусть даже ещё совершенно невинное, уже причиняло неприятные ощущения, но губы Арса на его пояснице… Он нашёл его эрогенную зону. И беззаветно этим пользовался, погружая палец глубже и глубже. Тонкий палец вошёл не так уж и тяжело. Терпимо — точно. И даже словно с намёком на удовлетворение от абсолютно нового, но неожиданно приятного чувства заполненности. Антон тяжело дышал, привыкая к этому ощущению, но Арсений понемногу терял терпение. Он свободно вытащил влажный палец и приставил ко входу уже два, почти больно сжимая другой рукой бледную ягодицу. Шастун снова напрягся. — Тихо, тихо, — прошептал Арс, ласково оглаживая розовую дырочку, прежде чем требовательно толкнуться сразу двумя внутрь. Вдох-выдох через рот. Так легче. Попов тоже дышал ртом — от нетерпения и возбуждения, густым облаком окутывавшего Антона всё сильнее, всё ощутимее. От третьего пальца Антон прогнулся, дёрнулся, как будто надеялся уползти от болезненного напора. Тяжёлая рука легла на поясницу. — Не рыпайся. До конца не понятно, что произвело такой эффект: внезапный хрип в обычно чистом голосе или пальцы, задевшие простату, — но Шастун ещё раз дёрнулся, но уже не от боли, и застонал. — Даже так, — усмехнулся Арс и медленно вытащил пальцы. Слабый выдох щекотнул слух, но Попов был уже на грани. В две секунды разделавшись с собственными брюками, он обхватил свой член, уже сочащийся смазкой. — Давай ещё, мальчик. «Мальчик» не мог видеть, как немец размазывает смазку по члену и пока сдержанно толкается в него, но он прекрасно это ощутил. А ещё — представил, и настолько распутная и стыдная картинка, боль от первого «настоящего», гораздо более объёмного и глубокого, проникновения и острое, тянущее возбуждение слились воедино, заливая щёки Антона алым и выливаясь из его рта надрывным стоном, больше похожим на крик. Вскрик этот послужил спусковым крючком: крепко сжав пальцами жмущийся к животу член Шастуна, Арсений практически сразу набрал скорость, буквально вколачиваясь в его задницу. Несмотря на пульсирующую боль, Антон даже умудрялся получать удовольствие, сгорая от стыда, упиваясь отведённой ему ролью распутной девки. Но психологическое удовольствие оказалось ничем в сравнении с физическим: сорвавшись на нечеловеческий темп, Попов немного изменил угол проникновения, с каждым толчком теперь задевая простату. Шастун больше не мог сдерживать крик. Впервые в жизни он так кричал. Он просто не знал, что так бывает. А Арс знал. И знал, что больше не выдержит. — Гр-ра!!! — вырвалось у него, полубулькающее-полурычащее. Член в последний раз прошёлся по простате и излился внутрь, а сам Арс навалился на Антона сверху, всё ещё держа ослабевшую руку на напряжённой плоти. Шастун был горячий и сладкий, а ещё невероятно податливый, и Арсений не смог отказать себе в удовольствии уткнуться носом в выпирающую лопатку, чтобы через секунду ощутимо прикусить её и тут же широко провести языком, успокаивая. — Я… я не… — Голос Антона был таким жалким, что Попов рассмеялся. Не зло, не издеваясь — искренне и даже умилённо, настолько по-ребячески звучал парень. Арс едва ощутимо скользнул ладонью по его твёрдому члену, почти не задевая головку, и осторожно вытащил свой, обмягший, из его задницы. На тощем бедре тут же образовалась ниточка спермы, вытекающей из растраханного ануса. — Как мне теперь от этого избавиться? — чуть не плача, простонал Антон. — От чего? — уже отдышавшись, вернул невозмутимый тон Арсений. — От твоей кончи в моей заднице! — с отчаянием выдохнул парень. — Фу, как грубо, — сморщился Арс, залезая под одеяло. — Это называется сперма, Антош. — Хуерма, — выругался тот. А потом изумлённо воззрился на удобно устроившегося в нескольких сантиметрах от него немца: — Ты что, останешься? — Куда ж я пойду на ночь глядя? — удивился в ответ он. Через секунду он сощурился, окидывая голого Антона изучающим взглядом: — Или ты меня хочешь прогнать? Шастун моментально смутился. — Нет, просто… Я думал, ты сам уйдёшь. После того, как… — Ты думал, что я трахну тебя и исчезну? — по-настоящему изумился Арсений. — Поматросил и бросил? От колких серых глаз стало не по себе. — Да, — одними губами подтвердил Антон. — Точно идиот, — сделал вывод Попов, откидываясь на подушку. В комнате повисла тишина. Антон решился нарушить её только через пару минут. — Мне нужно… Из меня… Ты… — Вытрись салфетками и возвращайся. Я ещё принесу. Не одевайся, — зыркнул он, когда Антон потянулся за кофтой. «Холодно же», — не понял тот. — Мотивация быстрее вернуться ко мне под одеяло. Разговор окончен. Шастун был вынужден трусцой добежать до кухни, как можно лучше избавить тело от чужой спермы и скорее вернуться в комнату. Ему даже сначала показалось, что Арсений уже уснул, так что он тихо залез на свою сторону, но моментально оказался на середине кровати, притянутый к себе Поповым. Сразу стало теплее. Антон уже почти расслабился, когда прохладные пальцы Арсений вновь сомкнулись на его всё ещё не опустившемся члене. — Ты не кончил, — заметил он. Шастун захотел провалиться сквозь землю. Сгорая от стыда, он накрыл ладонь Арса своей и отвёл от болезненно напрягшейся плоти. — Ничего. — «Зато ты кончил», — подумал он. На удивление, Арс не стал настаивать. Он привычно обхватил Антона поперёк туловища, обнимая, и — неожиданно — мягко коснулся губами загривка. — Значит, в другой раз. Не думай, что я забуду. Антон бы не обиделся, честное слово. Но Арс не забыл. И его блядские губы, обхватывавшие член Шастуна, и бессовестные взгляды из-под ресниц не суждено забыть уже Антону. — Не отключайся, — с ужасно развратным хлюпом выпустив изо рта всю в слюне плоть, приказал Арсений. Антон уже не удивился тому, что подчинился человеку, который стоял перед ним на коленях. И от одного только вида у Шастуна подгибались колени, а сам он готов был сделать всё что угодно. — Учись, как надо. Проверю. Антон не сомневался. Арсений проверил. Шастун оказался хорошим учеником. А потом Попов пропал. На неделю. Полторы. Почти две. Антону бы заволноваться, озаботиться тем, куда исчез его — его, понимаете? уже его! — немец, но… Но он нашёл занятие продуктивнее. Наверное, чтобы не так сильно скучать. А может, назло. Хотя, скорее всего, вопреки. Через две с половиной недели входная дверь привычно скрипнула, а Арсения встретила непривычная тишина. Он мог бы назвать её гробовой и засомневаться в том, что кто-то всё ещё тут живёт, но он видел свет, когда подходил… Через мгновение он увидел направленное на него дуло пистолета. Ещё через одно — испуганные глаза Антона. — Ты что, не закрыл дверь? — прошипел кто-то смутно знакомым голосом. Шастун икнул. — А, блядь, это ты… Товарищ офицер, ёб тебя!.. — с облегчением выдохнул он, разглядев лицо Арса, но тут же нахмурился: — Товарищ офицер? Ты что тут делаешь? Арсений с таким презрением окинул взглядом говорившего, который оказался предводителем шайки партизанов и поспешил опустить пистолет, что тот замялся и поспешил перевести взгляд куда-то в пол. Офицер невозмутимо снял пальто, по-хозяйски повесил его на крючок. — Не твоё собачье дело, — отрезал он. — Антон, подойди ко мне, поговорить надо. Мужичок, опасливо прижимающий к себе краденый пистолет, всё понял и ретировался в комнату, забирая с собой дружков. — Антош, — вкрадчиво начал Арс, когда Антон приблизился и нерешительно взглянул на него. Из-за ссутуленых плеч он был чуть ли не ниже немца, хотя их разница в росте составляла добрые семь сантиметров — и вовсе не в пользу Попова. — Это что такое? Ты какого лешего их сюда привёл? — Арс, холодно же в лесу, зима началась, — виновато, словно ребёнок, начал Антон. Чтобы не смотреть Арсению в глаза — а Шастун был уверен, что не сможет вынести полный разочарования взгляд, особенно после почти трёхнедельной разлуки, — он гипнотизировал взглядом снежинку, застрявшую в тёмных волосах немца. — А если бы не я? Кто-то ещё пришёл? Какая ты бестолочь, Антон! — неожиданно бессильно выдохнул Попов, сгребая парня в объятия. Такие проявления ласки были настолько редкими и… нежными?.. что Шастун не сразу понял, что его обняли. Просто обняли, не пытаясь сорвать одежду или обездвижить, не прикусывая шею или ударяя в живот. Простые человеческие объятия. Осознав, Антон отмер, чтобы сцепить руки в замок за спиной офицера и уткнуться носом куда-то в его ухо, втягивая холодный запах зимнего вечера и тёплый, горячий почти — его самого. Шастун не помнил, был ли Арсений хоть раз так нежен, как во время этого целомудренного почти объятия в холодной проходной кухне, пока в спальне схоронились несколько русских партизан. — Спать мне, видимо, негде? — скорее утвердил, чем спросил, Арс, отступая на шаг. Антон нехотя расцепил руки и виновато качнул головой: — Извини. Мне… мне стало их жаль. — Когда же ты себя начнёшь жалеть, бедолага? — покачал головой Арсений. — Ты меня пожалеешь, — с надеждой улыбнулся Антон. Арс промолчал, надевая только недавно снятое пальто и оставляя Шастуна даже без поцелуя. Через день он вернулся с половиной палки колбасы. А ещё через три, когда партизаны не оставили от неё даже запаха, — с группкой полицаев — аккурат по количеству укрытых партизан. — Кто хозяин? — на ломаном русском рявкнул старший из них, возводя курок. Партизаны даже не успели взяться за оружие. Антон полными ужаса глазами смотрел на Попова, который с ледяным выражением лица подошёл к нему и крепко схватил за плечо. — Этот. Остальные партизаны. — Schnapp siе!* — скомандовал полицай, первым бросаясь на опешивших мужиков. Арс на Антона даже не смотрел. — Что происходит? Что ты делаешь? — практически со слезами на глазах прошептал Шастун, не ощущая от прикосновения любимого мужчины ничего, кроме холода. — Извини, Антон, — едва слышно ответил тот, даже не отводя взгляда от потасовки, быстро подавляемой полицаями. — Но неужели ты правда думал, что небезразличен мне? Уже стоя с петлёй на шее слева от партизанского отряда в полном составе, до полусмерти избитый (спасибо, что не Поповым), Антон думал о том, зачем пустил Арса к себе в дом тогда, в самую первую ночь. Зачем позволил себе влюбиться и поверить в то, что его любят в ответ? Зачем предал все свои принципы и моральные убеждения, доверился врагу и подвёл почти десяток людей? Своих, по-настоящему родных, русских мужиков?.. Руки связаны за спиной, ноги едва держат после бесконечных, казалось, пыток ночь напролёт, вокруг толпа людей — а Шастун не видит их, не чувствует дрожь в коленях и сухость во рту. Не существует во Вселенной ничего, кроме блядских серых глаз, холодных, как все льды Антарктики, — единственного, что он замечает в толпе перед собой. Антон не видит никого, кроме Арса, которого ненавидит. В котором разочарован. Которого нужно было выставить сразу за дверь ещё в самую первую ночь. Который прикрывает глаза, когда грузовик, на заложенном досками кузове которого проживали свои последние минуты осуждённые, газует, а Шастун уже ничего не может видеть.