todo estará bien ahora

Тонкие бледные пальцы стряхивают вековую пыль со старой книги с необычно яркой фиолетовой обложкой. Сапнап лениво наблюдает за тем, как пылинки вихрем кружатся в воздухе, медленно оседая на скрипящий пол, пока его любопытный… друг внимательно вчитывается в строки запутанного текста, истории о Маскараде в лесном особняке, что, если честно, казалось им с Карлом невероятно странным местом для проведения пышного праздника. Концовка истории подтвердит их подозрения, и, вернувшись из своего магического путешествия, Карл запишет на последней странице книги короткую фразу неряшливым почерком, который даже Сапнап не всегда мог понять. Сколько бы лет — разве это уже были годы? Постоянные путешествия Карла полностью разрушили их восприятие времени… сколько бы лет они не провели вместе, почерк солнечного мальчика всегда будет загадкой для него. Было бы прекрасно, если бы он мог спросить Карла, что он только что написал, но, к сожалению, в своём родном времени Карл никогда не будет его слышать. Насмешка судьбы, не иначе — встретить свою родственную душу после смерти, когда его дух стал неупокоенным призраком, бродящим по пятам за путешественником во времени, обладавшим к тому же самой безумной удачей во вселенной. Потому что единственная реальная удача в жизни Карла — это то, что к нему был намертво привязан неугомонный и чрезмерно заботливый дух Сапнапа, и они не могли даже говорить друг с другом. Карлу не везло во всем — он постоянно терял документы, деньги, работу (из-за совершенно дурацких причин), забывал свои вещи в совершенно другом времени (а потом их находили археологи и сходили с ума, потому что все вещи, которые носил Карл, были ярких, неоновых цветов, а таких цветов в древнем мире быть просто не могло), несколько раз мальчик даже был на грани смерти (и постоянно умирал в путешествиях, что всегда было страшной болью для Сапнапа). И, честно говоря, если бы Сапнап прошёл хотя бы через половину того дерьма, через которое постоянно проходит Карл, он бы поехал крышей. Может, Карл и был сумасшедшим, на самом деле, потому что только псих может после стольких неудач оставаться жизнерадостным и не терять надежду (и, может быть, эта черта его характера вдохновляла и его, может, Сапнап был немножечко влюблен в это оптимистичное упрямство, в эту любовь к жизни). Иногда (всегда, постоянно, каждую секунду своей не-жизни) Сапнап снова хотел быть живым, чтобы он мог прижать маленькую кудрявую голову Карла к своей груди, когда он ломался и плакал по ночам. Если бы он снова был живым, его мальчику не пришлось бы проходить через все это самостоятельно. Как жаль, что все вещи в своей жизни мы ценим лишь тогда, когда их лишаемся. Самой большой удачей в жизни Сапнапа — если можно было так назвать его состояние — был бог. Забавно, как быстро человек, бывший атеистом всю свою жизнь, изменил свое отношение к религии после смерти. Особенно к древнегреческой, потому что если бы не один очаровательный греческий златокрылый (идиот) бог, Сапнап точно возненавидел бы свое, скажем так, существование. Сапнап, бывший греком по национальности, в родной религии своего рода разбирался… а, собственно, вообще не разбирался. Выкинул все подаренные матерью книги на мусорку в тот же день, когда переехал к Дриму, своему лучшему другу. Поэтому, если вы спросите его, каким богом был Квакити, он лишь пожмёт призрачными плечами. Хотя, может, он какой-то бог любви, раз уж он так старательно сводит их с Карлом, как какой-то купидон с матом вместо волшебных стрел. Или бог всемирного пьянства, курения, скучной политики, ужасных шуток и ненависти к баранам. Бараны были его древней нелюбовью, и причины такого отношения Сапнапу узнать так и не удалось, но он подозревал, что в этом был замешан какой-то рогатый бог Шлатт, именем которого Квакити проклинал все, что отчаянно ненавидел. Так вот, говоря о прекрасной личности божества и его не менее прекрасных достижениях. Квакити каким-то невероятным образом делал Сапнапа (и самого себя) частью каждого путешествия Карла. В какое бы время не отправлялся любопытный исследователь, в нем всегда были друзья-неразлучники, лица которых, кстати, почти не менялись. И Карла это безумно смущало. Странно переноситься в Древний Египет и видеть там людей с теми же чертами лица, тем же цветом глаз и волос, тем же голосом и тем же отвратительным — одним на двоих, видимо — чувством юмора, что и у двух слуг стопятисотого короля Франции. Особенно учитывая тот факт, что оба мужчины волшебным образом находили его в любом месте мира и бродили за ним хвостом, встревая в глупые и откровенно опасные затеи. И иногда трагично умирали за него. А потом Карл плакал в своём родном времени над пыльной книгой, а Сапнап чувствовал себя отстойно, потому что они с Квакити над собственными смертями смеялись и дразнили друг за друга за это, ведь как могли они бояться (своей) смерти, если они проходили через это миллион раз? После нескольких десятков путешествий Карл вдруг начал сам искать их. Он специально выискивал их лица в толпе, занимал комнату на троих, покупал несколько порций еды, зная, что Сапнап и Квакити (имена, которые он, к сожалению, не знал, а ведь как красиво бы звучало его имя, когда Карл произносил бы его!..) найдут его, даже если он сам не сделает это первым. Карл спрашивал их о любимых цветах, занятиях, местах, а потом записывал это в свою книгу и спрашивал снова, но уже в другом времени, загадочно улыбаясь каждый раз, когда он получал те же ответы. Карл, кажется, пытался разгадать их, и спорил ночами напролёт с Квакити, вырывая крупицы информации из каждого их разговора, пока Сапнап лежал рядом, подпирая голову рукой — всегда одинаково, всегда наблюдая. Как мило трясутся шоколадно-золотистые кудри солнечного мальчика, как его любыпытные небесно-голубые глаза меняют цвет на чуть более тёмный васильковый при тусклом свете свеч, как его тонкие пальчики теребят уголок одеяла, как их с Квакити губы неожиданно для Сапнапа встречаются в поцелуе… И, златокрылый боже его спаси, Сапнап задыхается, когда видит это в первый раз, теряет дар речи, восхищённо наблюдая, как их руки сплетаются в замок, а тела прижимаются друг к другу. Сапнап не знал, когда он полюбил Квакити, но он знал, что наблюдая за тем, как нежно, осторожно бог целует его Карла, он не чувствовал ревности, только безграничную, пьянящую любовь. Это стало традицией Квакити и Карла — спорить, ворчать и ругаться до полуночи, а после, забывая обо всем на свете, целоваться прямо у него на глазах, смеяться и улыбаться друг другу, обниматься и говорить обо всем на свете. И кто-то из них обязательно переплетал свою руку с рукой Сапнапа, прижимая губы к его запястью, а после затягивая обниматься с ними, позволяя ему тихо слушать их уставшие, влюбленные голоса, пока он не засыпал, убаюканный их заботой. Сапнап любил улыбку Карла, и он был абсолютно уверен, что Квакити разделял его чувства. Поэтому они были так безмерно счастливы, когда путешественник возвращался в родное время счастливый, даже если кто-то из них умирал, ведь он знал, что встретит их снова. И Карл довольно быстро понял, что Сапнап и Квакити помнили каждую их встречу — сам призрак однажды проговорился, сказав любимому, что безумно любит его объятья, тогда как они только встретились в том времени. Карл никогда не спрашивал их о реинкарнациях в разные времена, но он знал, и это делало Сапнапа безмерно счастливым. И если бы кто-то спросил его, какое из путешествий Карла было его любимым, Сапнап легко бы на это ответил. Его самое нежное воспоминание, самое яркое — когда он и Карл кружились в темноте под звонкую мелодию гитары Квакити, и лишь их лица освещал одинокий фонарь, и глаза Карла казались кобальтовыми, слишком тёмными, таинственными и глубокими, и прекрасный город Вена молча прятал их троих под занавесью ночной тьмы. А Квакити назвал любимым время, когда он впервые в жизни смог открыто, на глазах у всех поцеловать их обоих, держа в руках радужный флаг и смеясь так оглушительно, что всё вокруг, казалось, смеялось вместе с ним, но, конечно, его смех был самым прекрасным из всех, мелодией, которую Сапнап никогда не забудет. Глядя на то, как пыль вихрится вокруг изящных, тонких пальцев Карла, Сапнап мечтает о том, что два кольца на его левой руке были обручальными кольцами, и что путешественник, записывающий последние строки истории кровавого Маскарада — их с Квакити муж. Что Карл придёт домой, и Кью встретит его таким чудесным смехом и буквально впихнет ему в руки его любимого белого монстра. Что они сядут втроём на диванчике у телевизора и будут смотреть передачи про историю часами напролёт, обсуждая, как все было на самом деле и громко ругая лгунов-ученых, которые не в том месте на карте нарисовали любимый храм Квакити или вообще ошиблись в произношении его имени. Он представляет себе тусклое освещение комнаты Карла, где они вместе сплелись бы в объятии на крохотной кровати, прижавшись друг к другу так сильно, что распутать их было бы невозможно. Он представляет себе все то, что он мог бы им подарить на деньги, которые он копил в течении долгих лет. И как Квакити приходил бы ругаться с теми, кто опять выпер Карла с работы ни за что. И как они соберут бесчисленность книг в тесных комнатках — и, разумеется, множество комиксов. И совместные фотографии. Так много фотографий, что им не будет хватать места и они переселятся на стопки книг, стоящие на полу, потому что это, разумеется, самое место для книг — и они точно будут спотыкаться о них, проходя в комнату и тут же бросаться к упавшим фоторамкам, проверяя, не разбились ли они. Потому что это то, чего они все хотели. И, может, однажды они будут существовать в родном времени Карла, сходят на свидание в кафе, или в кино, или вообще на край света — куда угодно, но вместе, ведь они же родственные души, правда? Сапнап ещё не знал, что в ту же секунду, когда он думал об этом, его лучший друг общался с громким, весёлым черноволосым врачом со звонким именем Алекс. Дрим был в той самой больнице, где Сапнап лежал в коме. Сапнап, даже не знающий, что он на самом деле ещё жив и может проснуться. Сапнап, даже не знающий, как скоро его мечты станут реальностью, потому что приборы, подключённые к нему, запищали, и Кью, быстро написав Карлу одно-единственное слово «Пора», бросился к нему.