doomed

      Существует много способов совершить суицид. Не обязательно физический.       — Не знаю, что лучше — разлагаться морально или физически.       Когда ты мразь, и признаешь это, жить становится в разы легче. Что тебе могут предъявить люди? То, что ты уже и так знаешь? Просто ответь «да» и засмейся. Аргументы кончились. Ты свободен, ты волен делать все, что захочешь, оставляя после себя груды разбитых миров. А тебе есть до этого дело?       Подсветка стойки все время меняется, сквозь музыку бармен едва различает мой заказ. Спустя несколько секунд полный стакан становится прямо перед моей рукой, так и прося взять его. Прямо как и девушка у шеста.       Когда решаешь закопать все светлое внутри, помни: оно не должно вернуться. Никогда. Ни к кому. Иначе все насмарку. Удивительно, как тяжело это сделать. Возможно, некоторым от рождения дано быть такими, но, чтобы таким стать, требуется много сил. Смешно, как тяжело пасть на дно. Во всяком случае, мне было тяжело.       Усмехаюсь, пробуя сладкий напиток. Рядом подсаживается кудрявая нимфа, невинная, всегда почему-то грустная. Всегда? Странное слово для того, кого видишь всего второй раз. Это теряет смысл, когда она поворачивается к танцующей девушке на шесте и улыбается. Даже в улыбке сквозит грусть. Замечаю припухшие веки, залегшие под ними иссиня-черные мешки. У кого-то явно не лучший день.       Когда, впрочем, меня это волновало?       А когда нет?       Видите, в чем сложность. Нужно иметь нехилую силу воли, чтобы засунуть все, что чувствуешь, куда поглубже и дать этому сгнить, не обращая внимания на отголоски боли, чтобы сорваться вниз. Туда, откуда не будет обратной дороги. Чтобы захоронить всех, кого ты любил и продолжаешь любить. От этого чувства одни неприятности. Как и от совести.       Мое падение началось, когда я придвинулась ближе к кудрявой и зашептала ей в ухо. Помните физику? Сначала ты зависаешь, а потом начинаешь набирать скорость в геометрической прогрессии. Время замедлялось все сильнее с каждым ее словом. Оно совсем, казалось, остановилось, когда на моих губах заиграла ухмылка, а мой уже пустой стакан вернулся на стойку.       Оцепенение разбилось, когда она взялась за протянутую мной руку. Сердце пропустило удар, когда я по привычке попыталась переплести пальцы. Один взмах головой, и наваждение пропало, а полет возобновился.       Зал, зеркальный коридор, второй зал, направо от двери, вниз по лестнице, под нее, в самый дальний угол, подальше, подальше, быстрее, быстрее. Мы не смотрели друг другу в лицо. Не смотрели в глаза. В глазах — отражение души, пожалуй, правду говорят. Взгляд падал на руки, лихорадочно сплетённые, на шею, контур губ. Куда угодно. Скорость все возрастала, и можно было почти что физически ощущать сопротивление ветра. Или нет, просто сбившееся дыхание?       Алкоголь разогревает, что правда, то правда. Настолько, что даже нелепый зелёный плед не нужен. Она хрипло попросила у меня сигарету. Мне не жалко, тебе покрепче или с ментолом? Я помню, что она курила синие Винстон в прошлый раз, поэтому даже не удивляюсь тому, что она берет у меня из дрожащих рук темно-синий Филипп Моррис. Хороший выбор, кудряшка. По-прежнему не смотрим на лица друг друга. Избегаем глаз. Пройдет много времени, прежде чем на это станет наплевать. Что ж, времени у меня предостаточно. Или его совсем нет?       Ее голос снова прорезает тишину. Хотела бы я, чтобы этого не случалось. Чтобы она стояла и молча курила, а потом вернулась обратно и затерялась навсегда. Она все говорит, и я делаю ужасную ошибку. Поднимаю взгляд.       В отражении ее глаз я вижу себя.