Чумные заметки

      Оказывается, Волков может пережить шестую пулю.       И седьмую.       И восьмую.       И девятую.       И бог бы с ней, десятую.       Не то чтобы Вадим желал тому смерти, совсем напротив. Пытался уберечь этого кретина от самого себя. И от Разумовского.       В особенности от рыжего.       Дракон ленно перекатывает зубочистку из одного уголка губ в другой. Растирает руки в перчатках, довольно мурлыкав себе под нос, ступая по свежевыпавшему снежку.       Хрустит. Мороз. Бодрит.       Хотя при взгляде на эту псину татарскую, холодно становится. Вадик только шапочку поправляет. И смотрит, как Олег стаскивает с себя футболку, а кроме неё и шорт на нём больше ничего и нет. Разрывает черную ткань, чтобы перевязать ногу.       Вадик лишь расплывается в довольной ухмылке. Глаз алмаз же. Каждый раз и всё в мякушку. Спасибо всему степному Иго за такую наследственность Олега, родовая память на прекрасные бедра и жопу. Рахмет, как говорится и аминь.       Инвалидом тот больше не станет. Зато не рыпается.       Волков уже не ворчит, как все прошлые разы, оказываясь на чужих руках. Сегодня Вадим тащит его, удерживая под задницу, улыбаясь самой довольной лыбой на свете, ощущая подбородок Олега на своём плече.       Это настолько стало их рутиной.       Побег. Пуля. Реабилитация. И повторить.       Олег пытается сбежать каждый раз, как может более менее уверенно ступить на ногу. И не суть, что на его ногах уже можно рисовать по точкам, соединяя их, как в детских занимательных книжках.       Вадим каждый раз любовно достает из мягких тканей пулю, целуя после бинт с улыбкой, добавляя, — У собачки не боли. У кошечки не боли. У ебанутого волчонка поскорее заживи, — и всегда смеётся, перехватывая ступню здоровой ноги Волкова, невозмутимо целуя её и искренне вопрошая, что у них будет на ужин.       Так и живут.       Уже без криков и оскорблений.       Это уже дело прошлое.       Вадим только цокает, что если Волков заболеет, то будет лечить его отечественной, советской медициной. Водкой. Банками. Мёдом, который Олег на дух не переносил. Всегда скалясь, когда Волков зло ставил тарелки на стол, упираясь о костыль, сдерживая приступы кашля. А ночью сам просит растереть его водярой. Вадик все ещё скалится и смеётся, кусая чужую холку, чтобы замер, растирая здоровенными горячими руками волчью спину и грудь. Водит пальцами по линиям-шрамам, перечеркивающим волка, шепча, что кое-кто слишком призывно дергает задницей.       Они уже не трахаются. Сейчас это что-то между занятием сексом и любовью. Может потому что для кого-то это любовь, а для кого-то потребность тела. Вадим не думает об этом. Ему вообще тяжело думать, когда хриплый голос просит, — Глубже. Быстрее. Пожалуйста, Вадь. Ещё, — как отказать.       Они живут почти душа в душу.       Олег готовит, убирается, не выкидывает никакой хуйни, пока очередная рана не позволяет снова попытаться пробраться сквозь лес. Вадим шутит без обиды, что Волков хотя бы жрал побольше, чтобы в лес смотреть.       А ещё его отдельных фетиш это ноги Олега.       Олег ходит только босым и только в шортах.       Во-первых, это красиво.       Во-вторых, это красиво, хоть и ебанутость в двойне, когда эта псина в таком виде бежит по лесу. С его-то легкими.       Зато потом неделю одна картошка. Волков ей дышит, а Вадик жрет, приговаривая, что житуха то удалась.       — Поварешкин, не убегай завтра утром, — как-то тянет Дракон, смотря в телефон. Олег ходит уже без костыля, очередной побег вопрос времени. Вадим и винтовку уже свою подготовил, — А то семинар интересный, глянуть хочу. Боюсь промахнуться спросонья. Хорошо, зверьё моё?       Волков носом ведёт, но вечером с чашками и тарелкой с кексами, своего производства, садится рядышком с Драконом, крайне скептически смотрит в экран ноутбука, где уже во всю о чем-то распинался пожилой дед с бородой в косе на иностранном языке. Олег засыпает через час семинара, устроив голову на плече Вадима. Вадик мягко улыбается, поглаживая черную макушку, но будильник на утро все равно ставит.       Волков зверь дурной, к тому же, вслух ничего не обещал. Вад отвлекается от экрана, заранее прицеливаясь к чужим ногам, по которым водил пальцем, от одной точки-шрама к другой, думая, куда ещё лучше выстрелить в этого мазохиста.       — Каштанка ты моя, — выдыхает Вадим, укладывая сипло, но крайне тихо дышащее тело в кровать, щелкая Олега по носу, усмехаясь тому, как тот сразу нахмурился, но не проснулся, — Когда ж ты меня единственным хозяином выберешь, — качает головой, задумчиво смотря в окно, но ложится рядом.       Выдохнуть получается и счастливо, и устало, когда Олег сам жмется к боку.       Очередная попытка побега Волкова через неделю.       Вадим всегда знает куда стреляет и всегда уверен, что не повредит Олегу ничего важного. Потому что он целиком и полностью контролирует себя, когда стреляет.       Единственное, что он не контролирует это то, как падает Олег в момент вхождения пули в тело.       В этот раз Волков падает неудачно.       Олег ужасно бледный. Дышит едва слышно и постоянно покрыт испариной. Вадик ссыт, что тот сломал ключицу к ядреной матери. И ссыт ещё сильнее, когда утром вообще не слышит дыхание Олега. А потом и вовсе хочет сдохнуть.       Стиснув Волкова с перепуга и обосрался ещё сильнее от скулежа.       Олег скулит громко и жалко, дрожа от боли, вздрагивая при каждом выдохе. У него даже взгляд дрожит. Вытращился, испуганно, моляще, вряд ли вообще себе отчет отдаёт о том, что смотрит так же, как загнанные раненые звери, моля прострелить, чтобы кончились их страдания.       Обезболивающее делает своё дело. Олегу хотя бы проще дышать, хотя рукой он почти не может шевелить без дискомфорта.       Они спят исключительно вместе, потому что Олег не может один. Не может без того, чтобы Вадик его не фиксировал, чтобы тот просто поспал, не срываясь на очередной вой боли.       — Вадик, — шепчет так искренне, — Холодно, — Волкова знобит.       Он наивно жмется и греется, трется носом о языки пламени на чужой груди, будто бы те, в самом деле, могут согреть его.       Вадим не может не улыбаться, играясь с подвеской на шее Олега, который не переставал льнуть к нему.       И Ваду это приятно.       Приятно, что Олег не может без него. Физически не может и полностью это осознает. Осознает, что испытывает потребность в Вадиме.       Приятно, что тот сам просит не уходить или разрешение лечь в его кровать.       Побегов нет несколько месяцев.       Только шутки, что и одной левой, Поварешкин, все ещё лучшая поварешка на свете.       Вадик расслабляется настолько, что теряет момент, когда Олег может нормально ступать на ногу и вполне сносно двигать правой рукой.       Дракон просто возвращается в их домик в лесу, где не горит свет, слишком далеко от живого мира и в нём по-прежнему пахнет едой. Сковородка и кастрюля ещё теплые.       Внутри Вада что-то обрывается, когда в гостиной он видит Волкова, как и всегда в черной футболке, черных шортах и бинтах на ногах без живого места от шрамов, завороженного смотрящего в окно.       — Я дома, — на пробу тянет Вадим.       — С возвращением, — с неуверенной улыбкой отвечает Олег.       Волков кивает, что пойдёт накрывать на стол, проводя рукой по чужому плечу. Так интимно и по родному, что ноги подкашиваются от того, как внутри всё сжалось. Вадим моргает, подходя к окну, желая узнать, куда же с таким интересом смотрел Волков. Но видит только следы на снегу.