Старьё

      Аделаида Ильинична Цветкова умерла в мае, оставив квартиру правнучке. Жильё её на тенистой, зелёной улочке, в окружении таких же домов — старых, с облупившейся штукатуркой, крохотными балкончиками и, давно не белёными лепными розетками по фасаду. Вокруг черёмуха малейшим дуновением ветерка осыпала асфальт белыми лепестками.       Смотреть прабабушкину квартиру они приехали втроём: Лялечка, Лялечкин жених — Петюня и Лялечкин той-терьерчик — Жужа, — она же Женевьева Фелисити Дэлайт Северная Сказка. Лялечка стройная, светловолосая, очень миловидная и модно одетая. Петюня — наоборот, невысокий и коренастый брюнет с глубоко посаженными глазами и носом кнопкой.       Квартира встретила их запахом книжной пыли, восточных духов и сухих трав. Молодые люди дружно скривились, а собачонка чихнула и обмочилась на истёртый паркет. В комнатах высокие потолки и низенькая мебель, на стенах искусные вышитые картины, созданные многолетним кропотливым трудом Аделаиды Ильиничны. Допотопный сервантик, маленькая современная плазма на пузатом, сто лет не работающем Рекорде. На полках тянули ножки фарфоровые балерины и рядом собачки неизвестных пород. В глубине серванта ещё одна фигурка полунагой барышни. И нежно пели две белые амадины в клетке, на кухне. Лялечка умилилась:       — Прелесть какая! Возьмем их себе, Петюш?       — Ага, — легко согласился тот. — Прикольные канарейки.       После, пока Лялечка ахала над прабабушкиной шкатулкой с серебром: ах, какой винтаж! — Петюня осматривал квартиру. Цепким взглядом оглядывал комнаты, сантехнику и мебель. Фигурки разглядывал равнодушно и, зачем-то постучал по старинному бюро с округлой крышкой и маленькими прехорошенькими ящичками.       — Бейба, гля — хлебница какая дурацкая! — развеселился Петюня. — А в ящиках, наверно колбасу держали. У-у, пусто.       В спальне множество фотографий — старых, чёрно-белых и цветных, ещё Кодаком сделанных. На стене портрет красавицы со взбитой причёской. Ротик маленький, взгляд устремлён в вечность. Лялечка так же равнодушно смотрела фотографии и вдруг встрепенулась:       — Смотри, тут и моя фотка есть! Это мы в Феодосию первый раз летали. Папусик тогда ещё нажрался и в море без трусов полез. Его медуза за яйца ужалила, а мамусик так ржала, что чурчхелой подавилась.       — А меня в Кушадасы собака за жопу укусила, — весело сообщил Петюня, беря фотографию. — Бейба, так это ты что ли? Хренасе, такая малявочка! А это кто? — кивнул он на портрет. — Прабабка Ида?       Лялечка наморщила узкий лобик:       — По-моему это её мать… не помню. Я тут была очень давно. Прабабка сама к нам ездила, пока с дедом не разосралась. Ну, в смысле с нашим дедом, а ей он сын. Я помню, у неё кот был белый, а теперь вот птички.       В синих глазах Лялечки, что-то появилась и будто дымкой воспоминаний поддёрнулись. Прищурилась и уставилась в окно, на снежные верхушки черёмух. Хватило её ненадолго, правда. Поёжилась, будто замёрзла и опять зарылась в недрах шкатулки с серебром. Петюня тем временем одну из дверок буфета открыл и, присвистнув, достал початую бутылку вермута. Зыркнув на невесту, маханул прямо из горла и, встретив недовольный Лялечкин взгляд, ничуть не смутился:       — Ну и чего? Помянул старушку. Тебе плеснуть? Сладенькая штука, вроде мартини.       — Ну, если мартини…       Петюня достал из серванта рюмочку на длинной ножке и, оттуда же пару шоколадных конфет.       — Сколько ей было-то? — спросил Петюня, опрокинув рюмку в рот.       — Девяносто девять.       — Год до века не дотянула, — крякнул Петюня и тут же вторую рюмку налил. — Но всё равно… нормально пожила старушка.       Петюня вздохнул, но тут дверь приоткрылась и нарисовался незнакомый дедок. Маленький, сухонький, с добрыми глазками и венчиком беленьких волос вокруг лысинки — ну просто гномик из сказки.       — Извинения просим, — заискивающе улыбнулся он. — Дверь ваша приоткрыта и голоса. Я сначала испугался, а теперь-то вижу… Правнучка, да? Еленочка? А я сосед, значит… Кривошеенко Антон Аркадьевич, друг покойной Аделаиды Ильиничны. Захожу птичек её кормить, — улыбнулся он и подмигнул Лялечке. Та прыснула, прикрыв рот ладошкой. — Не осудите меня за наглость, молодые люди, но не хотели бы вы помянуть свою прабабушку?       Петюня вермут уже прикончил и от выпитых двухсот грамм сладенького только разогрелся и думал уже в магазин за добавкой сгонять. Старичок пакет протянул, а там коньяк весьма неплохой, шоколадка, пара мясных нарезок в упаковке и багет. У Петюни жадно блеснули глаза и он облизнулся, а Лялечка наморщила тонкий носик.       — Опять налакаешься. Нам ещё обратно пиликать.       — Бабку-то уважить надо, — расстроено пробубнил Петюня, жалобно глядя на Лялечку. — Бабка-то мировая. Мы и на похороны не ездили — накануне в клубешнике знатно оторвались. А теперь хату продадим, в Индию поедем, как ты хотела. Ты же сала хотела, Бейба?       — Сари, — скривилась та.       Антон Аркадьевич у покойной Аделаиды явно бывал и знал, где и что находится. Быстро вытащил тарелки, разложил закуски, и при этом, не умолкая, восхвалял Лялечкину красоту. Ей нравилось. Петюня, при всём его обожании к невесте, способен был лишь на две фразы: «Бейба — ты ваще!» и «Ты, блин, ваще, Бейба!». Теребя свою собачонку, Лялечка ещё какое-то время слушала, но заскучала и, отсев на диван, уткнулась в телефон.       — Продавать, значит квартиру будете, — кивал тем временем головой Антон Аркадьевич. — Это правильно — вам деньги нужны. Боюсь только, вдруг не повезёт с соседями. Люди тут пожилые живут…       Петюня похлопал его по руке. Выпив, он всегда становился добрым и податливым, а старичок сосед, так кстати угостивший коньяком, теперь казался прям дедулей родным.       — Найдём нормальных, — икнул он. — Чтоб культурных. Я лично прослежу.       — Вот спасибо, вот есть же люди хорошие, — рассочувствовался старичок и бутерброд ему ближе подвинул. — Сразу видно — Идочкина родня. А на память о покойной подруге позволите, что-нибудь взять? Да вот хоть книги. Вам это старьё точно ни к чему.       Петюня, уже осоловев, глянул на книги. Одну вытащил, с умным видом пытался читать и фыркнул:       — Буквы, вроде русские, а не по-русски… Бейба, гля, а тут всё слова на твёрдый знак заканчиваются. Чё за хрень!       — Это не хрень, это буква «ять», — пояснил Антон Аркадьеаич.       — Бейба, слышь, тут ещё и буква «ять»! — гоготал Петюня. — А буква блядь есть? Нету? Жаль… Не, ну реально старьё.       — Ну и чего ты хотел? — Лялечка перекатила во рту жвачку за щёку. — Тогда и писать ещё не умели.       — Не, ну а этот… как его… Пушкин, ё-моё! Мороз и чёт там… День, короче, ну… Я тогда пятёрку за этот стих получил.       Лялечка отмахнулась:       — Ой, да… Пушкин-Хренушкин. Вот Мура Зай пишет, это да. Как она в своём блоге Боню обосрала — я валялась!       — И не говорите, — поддакнул Антон Аркадьевич. — Так я могу забрать парочку изданий? Вот и славно, — и он налил ещё по одной.  — А мебелишку куда девать станете? Немодное всё.       — Да, нам эти мебеля́ тоже без надобности. Плазму, может на дачу заберём, а остальное… Вот, хлебница, смешная, но у нас уже есть одна.       — О, если вы не против, я тогда эту хлебницу тоже заберу. На память о драгоценной Идочке. И фигурку вон ту, из серванта — она всё равно битая маленько… Вот… — и дедок ловко выудил из кармана тысячу.— Берите, берите, — сказал он, видя, что Петюня мнётся. — А то за просто так некрасиво получается. И не сомневайтесь. Мне, старику теперь много не надо. А вы невесте цветы купите.       У Петюни в глазах желание ещё бутылку коньяка купить и любительской колбасы, он ею всё закусывал: от браги до Хенесси. Но виду не подал и важно головой кивнул, дескать, соображаем. Антон Аркадьевич ещё тост поднял, на сей раз за Лялечку и её красоту, что никакая Зая Мур с ней не сравнится.       — Мура Зай, — со смешком поправила девушка.       — Вот-вот. Непременно её почитаю. Очень интересно, что современная молодёжь про пони пишет.       — Про Боню!       Засиживаться Антон Аркадьевич не стал, потому как возраст больше спиртного употреблять не позволял. Фигурку из серванта, с огромным бережением в собственный пиджак завернул, а книги, осторожно в пакет сложил. И затем, выудив телефон, кому-то быстро набрал. Через минуту в квартире мужичок материализовался.       — Внучок мой, — заулыбался Антон Аркадьевич.       Мужичок подхватил бюро, и оба, как говорится, низко откланялись.

***

      Петюня потянулся расслабленно и вздохнул. Обстановка квартиры действовала умиротворяюще, а под коньяк и вовсе. Очередной рюмкой отсалютовал портрету красавицы, глядящей на него из спальни и лихо опрокинул её в рот. Расслабляться дальше ему не дал звонок в дверь.       — Ещё один друг покойной? — весело спросил Петюня, когда на пороге ещё одного дедулю увидел.       — Виноват, не вовремя… Дело такое… Идочка, покойная, денег мне задолжала…       — А нам какое дело? — взвилась Лялечка, гневно сверкая глазами. — Вот поезжайте на кладбище и с покойной спрашивайте. Мы ничего отдавать не собираемся!       Дедулька прижал руки к сердцу, но отступать не собирался и ужом втискивался в квартиру:       — Вы не волнуйтесь только — я могу вещами взять. Вам же это старьё всё равно не нужно.       — Всё старьё мы уже отдали! — пьяно ухмыльнулся Петюня. — Телевизор Рекорд остался, если хóчете — забирайте.       — А книжечки? — умоляюще сложил руки и старичок. — А бюро? А статуэтку?       — Хуетку! Бюро ему… Справочное, что ли? Говорю ж: всё отдали! И макулатуру, и хлебницу и болванку голую! Ну и чего из-за говна переживать? — Петюня снял с гвоздика обувную ложку, ручка которой была украшена головой волка из «Ну, погоди». — На, дарю!       Лицо у дедульки пошло пятнами.       — Антоха, сука! Опередил! — затрясся он. — Сволочь везде пролезет! «Записки охотника» тысяча восемьсот шестьдесят седьмого… Времена года, мейсенская… Бюро Жакоб — сто пятьдесят штук… Дайте, хоть что-нибу-у-удь! — неожиданно завыл он, хватая Петюню за руку. — Ну хоть что-нибудь дайте!       Ошалевший Петюня машинально похлопал себя по карманам. Вытащил прозрачную зажигалку, чиркнул колёсиком, убедившись, что работает, сунул деду и выпихнул его из квартиры.       — Псих, — объяснил он удивлённой Лялечке, когда вернулся в комнату. — Записки какого-то Жакоба требовал.       Но последние слова бесноватого деда из головы у него не уходили. Петюня в задумчивом молчании прикончил коньяк, походил по комнате и, глядя на пустое место, где бюро стояло, покачал головой:       — А знаешь, Ляль, я подумал… Зря мы хлебницу за штуку отдали. Три надо было просить.