Sentiment

Мы, Один на один — Пламя и лед, белый и золотой И до утра я для тебя стану талой водой.

***

      — Я так боялся потерять тебя тогда.       Эдвард смотрит в глаза брата, такие родные, по-детски ещё наивные, и у него мягкой болью отзывается сердце в груди.       Ночь действует успокаивающе. Весь мир спит, кроме двух фигур, тесно жмущихся друг к другу в темноте. Только мерно дёргается пламя одной одинокой свечи, но ни тепла от неё, ни света. Их огонь только в друг друге.       — Я так боялся потерять тебя снова. Не хотел…       Дрожь в голосе такая мягкая и нежная, что лишь от одного звука начинает таять лёд в душе. Альфонс касается пальцами щёк брата, плавно оглаживает жестковатую кожу. Не слышит, но чувствует, как Эдвард резко выдыхает. Прикосновения обжигают обоих, но так хочется чувствовать тепло. Чувствовать себя живыми. Разрываемые тяжёлой разлукой, они тянутся друг к другу, как мотыльки летят на свет, не боясь сгореть.       Сгореть.       Глаза начинает щипать от подступающих слёз, но блеск в них ярок, виден сквозь ночную завесу. Эдвард приоткрывает рот, чтобы ответить, но не находит слов — они все застывают глубоко в горле, и всё, что ему остаётся — это лишь провести языком по сухим губам и стиснуть зубы, стараясь дышать медленно и ровно, пока пальцы младшего брата осторожно обводят черты его лица. Невозможно терпеть, невозможно сопротивляться, именно поэтому пальцы обеих рук — из плоти и крови и металлический протез — крепко сжимает в кулаки, будто бы борясь с собой. Из последних сил.       Небольшие капли слёз стекают по щекам к подбородку, срываются с него и падают, разбиваясь о колени. Альфонс не чувствует их, он улыбается, но жмурит глаза, когда Эдвард, задержав сбивающееся дыхание, склоняет голову ближе, подставляя лицо под прикосновения; когда кладёт свою прохладную ладонь на затылок брата. Когда касается своим лбом — его.       В полном доверия жесте.       — Я не хотел оставаться без тебя опять…

***

Здесь нет никого, Кто бы голос подал нам из-за кулис, Я вырываюсь из твоих рук и падаю вниз…

***

      Альфонс всегда был более открытым, чем брат, и для него эмоции — это совершенно нормально; Эдвард сдержаннее в них, если только это не вспыльчивость, не злость, — он не умеет проявлять ласку и любовь. Нет, безусловно, для него забота о младшем — нормальное явление; беспокойство, тревога. Но это выглядит более агрессивно, потому что Эдвард сам по себе — всплеск, буря, он может вспыхнуть с одного лишь слова, но по сравнению с Альфонсом — это не так, не совсем правильный показ, другая подача чувств и их демонстрация. А по-другому не умеет ведь. Или же боится открыть своё слабое, уязвимое место.       Он подставляется под ласку, пускай она и жжёт кожу, но это чувство, это ощущение дарит совершенно другие эмоции. Так приятно, но и горько одновременно.        Альфонс дотрагивается до его шеи, и пальцы замирают в нерешительности — чувствует, как по коже старшего брата проходит слабая, почти неосязаемая дрожь, и ощущает его бессильное дыхание. И так хочется ещё что-то сказать, но Эдвард молчит — не будет ответа, хоть он и внимает каждому слову, улавливая звук голоса, будто боясь не услышать, упустить.       Очертив изгиб шеи, неловко коснувшись выпирающих ключиц, Альфонс плавно заводит одну ладонь за спину брата, подцепляет пряди длинных светлых волос, пропуская их меж пальцев. Одним невесомым движением стягивает резинку вниз, ослабевая хвост, снимает её и зажимает в кулаке.       Зажечь огонь и не дать ему потухнуть.       Распущенные волосы рассыпаются по плечам; глаза блестят, отражая в себе неяркий, тусклый свет взошедшей луны. Только тишина — и большего не нужно, лишь бы чувствовать биение сердца друг друга здесь, совсем рядом, даже тянуться не надо, чтобы услышать этот неровный гулкий стук. Стремиться друг к другу, как стремятся к свету мотыльки.       Эдвард нерешительно смахивает большим пальцем слёзы с щёк брата, но закрывает глаза под приятными прикосновениями его рук. Альфонс перебирает его волосы, поглаживая по голове, словно успокаивая, и это действительно оказывает подобный эффект. Дыхание выравнивается, хотя Эдварду всё равно до безумия кажется, что он сейчас задохнётся. И ему даже хотелось бы этого. Забыться полностью.

***

Только не молчи, что-то скажи, Заглуши голоса в моей голове, Надо потерпеть, Кто же как не ты, Мой родной человек?

***

      Губы мягкие-мягкие, шепчут что-то нежное на ухо, и Эдвард послушно льнёт ближе. Раствориться бы полностью в этой нежности, в этих чувствах. Они переполняют, заливают с головой — отдаться бы им, и только им.       Забыться друг в друге.       Так любить не позволено, но запретный плод сладок. Вкусив его однажды, не забудешь аромат. Маленькая слабость, абстинентное влечение постоянно будут преследовать, бесшумно крадясь по пятам. И не спрятаться от них — нет желания. И нужды в этом нет, потому что только так можно познать себя. Очнуться от реальности, выпасть из памяти, ускользнуть в мир, где нет никого и ничего другого, кроме связанных навеки двух стремящихся друг к другу душ.       Контролировать себя невозможно под утешительную ласку, разжигающую внутри пожар. Он порывистый, не нежный, ловит губами вздохи младшего, не отпускает от себя — лишь сильнее притягивая ближе за плечи. Вот только Альфонс без слов, одними лишь касаниями понимает: не хочет отпускать, боится. И, давая Эдварду волю, вверяет ему своё полное тоски сердце.       Они одни друг у друга — и больше никого.

***

Но только не здесь, только не так Я правда не боюсь, Я все сделаю в такт! Везде твои следы, Без тебя никак, И кто же как не ты?

***

      Цепляться пальцами друг за друга — не пуская, не давая упасть. Падать некуда, кроме как в бездну своих чувств. В глубокую пропасть, из которой уже не выбраться. Но и выпутываться из нитей цепких ощущений не хочется. Сейчас им обоим нужно лишь утонуть друг в друге — остальное не имеет ни малейшего значения.       Никто не посмеет нарушить покой.       Считывать, словно датчиком, эмоции, принимать отношение. Оставлять отметины на телах — от ногтей, от губ. Прохладные, горячие — терпкие и опаляющие. Звать по имени — до одури опьяняя, и слышать — звонко, бесперебойно.       Они необходимы здесь и сейчас, необходимы до остроты лезвия, вспарывающего изнутри невидимую обуздывающую пелену, которая вот-вот лопнет, разорвётся, если пытаться сдержать в себе потоки чувств. Признаваться, клясться — шёпотом слов о панической преданности. Приверженность лишь друг к другу, которую не сломать. И сильнее, — сильнее, сильнее, крепче! — сжимать в объятиях, не чувствуя удушья сладкой мании, теряясь в перманентных тисках, в которых едва ли можно дышать.       Вдох за вдохом, практически бесшумно, срывая с себя остатки бесстрастия, не поддаваясь равнодушию — оба, как единое целое. Уветливость в голове, как волны тонкой остроты чувствительности.       О паточный голос разбивается тишина, ветер из открытого окна обдувает разгорячённую порывом нетерпения кожу. Счёт времени давно потерян, оно перестало иметь вес. Впереди — целая вечность, которую никто больше не посмеет отнять.

***

Так странно теперь, Ты тоже устал, ты почти догорел, Но в промежутке целая жизнь, и это предел.

***

      Любить не так, как следовало бы, нельзя запретить. Этот мир, в котором невозможно быть одиноким, станет прекрасным пристанищем для тех, кто связан невидимой, неуловимой, но такой прекрасной эфемерной нитью.       — Я не смогу остаться без тебя ещё хоть раз…       И не у кого просить прощения.       Альфонс неумело, но должным образом ломает брата. Вскрывает его, как скорлупу, обнажая то, что находится внутри. И Эдвард поддаётся, как маленькая послушная кукла под нитями или прутьями игры марионеточника, покорно, но медленно раскрываясь, показывая то, что не сможет больше никогда и никому доверить; признавая, что готов за младшего отдать жизнь. Или же ему самому — в руки — своё покалеченное, раненое, но бьющееся в такт со вторым, таким родным, переполненное чувственными порывами и сантиментами сердце.       Это никогда не должно было случиться, но теперь рассвет яркими красками разливается по небу лишь для них двоих.

***

Тает сердце мое Словно в полном стакане колотый лед, Только пожалуйста так не смотри, Оно заживет…