Дороги, которые мы выбираем

      У Неисповедимых Планов, рассуждал Люцифер, есть только один существенный недостаток — они… неисповедимы. Потому что даже задайся вдруг создатель этих планов целью объяснить, чего же он добивается — его бы до поры до времени никто не понял.       Ибо Он ничего не добивался. У Плана не было цели, были только пути; План не мог быть нарушен, ибо любой путь приводил к цели — но и каждая из них не являлась конечной остановкой; План был не списком дел, — План был Картой.       Для кого-то — настоящим руководством к действию, не подлежащим сомнению: с чётким указанием полюсов и меридианов, с широтами, градусами и проверенными маршрутами, с широкими торговыми путями и узенькими тропками первопроходцев.       Кому-то он представлялся этаким могучим древним артефактом или потрёпанным куском пергамента с непонятными обозначениями, который обещал древние тайны, штормы, сражения, преодоления, — и конечном итоге некое Сокровище, за которое, возможно, не жалко и жизнь отдать. В идеале, конечно, не свою.       Кто-то видел в нём нелепый и никому не нужный лист бумаги, где скучным шрифтом написано, что Земля круглая и вертится вокруг Солнца, — но какая в нём польза, если до соседнего города неделя езды, а собственные глаза не могут обманывать. И, если даже поверить, что Земля круглая, то почему у этих умников, что карту рисовали, карта прямоугольная?       Для кого-то это была коллекция пожелтевших листов, которые можно рассматривать часами; сказочно красивые полотна со сложными и тонкими шрифтами, со странными очертаниями материков и с мифическими существами, якобы обитающими на краю Ойкумены. По этим картам вполне успешно ориентировались когда-то, но в каждый новый виток времени они становились неким библиотечным артефактом, слепком ушедших эпох, представляющим лишь культурную ценность…       И только Отец мог видеть не «карту», не какую-то проекцию созданного им Мира, а всё Мироздание целиком, во всей его многогранности. Но для этого надо было быть Богом… Солнцем в его недостижимой вышине. Или хотя бы пройти трудный путь в гору, всякий раз поражаясь, как на каждом следующем перевале изменяется вид вокруг. Как меняется точка зрения.       Если бы в году самого популярного человеческого летоисчисления две тысячи шестнадцатом Отец показал ему будущее, Люцифер бы точно Его не понял. Как не понимал все прошедшие века. Никто не понимал. Видимо, поэтому Отец и хранил своё знаменитое молчание… Что не мешало Плану исполняться своим неспешным чередом, ведь Люцифер всегда был из тех, кто стремится ввысь.       Однажды он сумел наконец подняться на вершину Мироздания, постоял на самом пике… И понял, что не хочет становиться Солнцем. Точка зрения многое меняет, и Несущий Свет увидел, что существуют места, куда солнечные лучи пробиться не могут. И поэтому Солнцем пришлось стать другому. Отец наверняка видел и этот его выбор…       Люцифер, откровенно говоря, и сейчас иногда с трудом понимал, как же это получилось: на Земле по-прежнему не было места чудесам и ангелам, — как когда-то твердил ему Аменадиэль; Бог по-прежнему хранил молчание — хотя это был уже совсем другой Бог; а Дьявол был запечатан в Аду и мучил грешников своей самонадеянностью и дурацкими вопросами… Ничто на Земле не изменилось — и ничто не осталось прежним. И всё это согласно Плану, которому сам Люцифер теперь неукоснительно следовал.       Находя этот План — в особенно тяжёлые моменты — настолько Неисповедимым, что хотелось по старинке взбрыкнуть и назвать Творца старым маразматиком, — и тогда приходилось напоминать себе, что Аменадиэль всего лишь согласился с его решением. Любопытно, пожалел ли АменоБог о своём решении, когда стал Солнцем?       В моменты, когда Люцифера подмывало задать вопрос: «Мы ведь всё правильно сделали тогда?», он представлял, как Аменадиэль в лучших традициях Отца загадочно улыбнётся и промолчит, или, что ещё хуже, скажет какую-нибудь пошлую банальность вроде: «Все пути куда-нибудь ведут», и как ему захочется треснуть брата по сияющей макушке… И желание спрашивать куда-то уходило.       Иногда Аменадиэлю тоже становилось невмоготу от неразделённого всемогущества и всезнания, и тогда очень молодой и пока ещё нуждающийся в поддержке Бог спускался в Ад, чтобы осквернить своё Совершенство стаканчиком дорогущего виски в компании брата и посмеяться над иронией ситуации, в которой они оказались по собственной свободной воле. «Всё-таки всеведение пошло тебе на пользу», — ухмылялся Люцифер, старательно не замечая грусть, теперь уже окончательно обосновавшуюся на дне тёмных глаз. — «Во всяком случае, ты хотя бы чувство юмора себе отрастил». Аменадиэль салютовал ему стаканом и фразой: «А ты, я вижу, успешно практикуешься в превращении воды в вино», — и Люцифер в очередной раз удивлялся тому, насколько послушно отзывалась реальность на внутренний настрой сынов Божьих. Аду более не требовался надзиратель; Ад нуждался в Целителе; Аду не следовало отныне быть местом, где царит лишь пепел и песок; Ад мог стать таким, каким его хотел видеть Люцифер — хотя бы в том его месте, где Люцифер находился. Виски обрело крепость, кофе бодрил, а тосты с жареным сыром благоухали так, что даже демоны истекали слюной.       Визиты Аменадиэля случались по-прежнему нечасто, потому что, как оказалось, у того, кто вне времени, времени почти нет. Впрочем, Люцифер не жаловался.       Аменадиэль рассказывал, как растёт Рори, каким примерным занудой становится Чарли, и с каким рвением он играет роль старшего брата («Ну прямо мы с тобою в былые времена, право слово!»); как Трикси пошла в гормональный разнос, а Мэйз неожиданно прохладно отнеслась к некоторым её выходкам, и это вынудило девушку пересмотреть некоторые свои взгляды («Не поверишь, Люци, — если б я точно не знал, что она дочь Дэна, решил бы, что дар перемещаться во времени Рори унаследовала от тебя, и что Трикси тоже твоё дитя…»); как тяжело Хлое управляться с двумя дочками и руководящей должностью, и какую гордость она испытывает за детей, когда они покоряют очередную свою вершину… Каких успехов она добилась в своей работе, и скольким жизням она не дала оборваться, и сколько преступлений предотвратила… Аменадиэль передавал приветы от Линды, Эллы, Евы и Мэйз… И никогда — от Хлои.       Он никогда не показывал Люциферу, как они меняются — два самых главных существа в жизни Дьявола. Ни на фото, ни с помощью каких-либо других ухищрений. Это было жестоко, но так было нужно. Люциферу изредка удавалось увидеть знакомое лицо в воспоминаниях прибывающих в его Царство грешников; мало-помалу оно покрывалось сеточкой морщин, и никогда в этих воспоминаниях детектив не улыбалась ему тепло и нежно… В этих «фото» не была видна её сияющая душа… а ещё он представлял её смущение при мысли, что он увидит её стареющую земную оболочку. Поэтому он старался не задерживаться в петлях с её участием. И никогда не передавал приветов тоже. Хлоя всегда рядом, стоит лишь закрыть глаза.       ...Хлоя знает, что он любит её. Но, пока человек жив, он должен иметь выбор. Если чувства Хлои остынут… Если она полюбит другого… На этой мысли его сердце замирало в отчаянии. Человеческая жизнь длинна, и Хлоя имеет право изменить свою точку зрения. Она подарила ему дочь и назвала её Зарёй — чего более он может желать?! Разве лишь того, чтобы встреча их состоялась как можно позже… Чтобы она прожила долгую, счастливую, наполненную радостью — свою драгоценную жизнь.       Люцифер приблизительно представлял, сколько земного времени отмерено любимой женщине — если всё пойдёт по Плану. И они конечно же встретятся однажды, даже если Хлоя не захочет быть с ним, — в Серебряном Граде, разумеется… Когда душа её покинет тело, Петля времени замкнётся, и Люцифер снова сможет покидать временно запечатанный с обеих сторон Ад. Аменадиэлю пришлось согласиться на это, чтобы чтобы начавшая своё «восхождение» Аврора ни в коем случае не могла объясниться со своим «безответственным папочкой». О да, Люциферу нетрудно было представить копящуюся в ней взрывную энергию отрицания и злости: все вокруг твердят об идеальности исчезнувшего папаши — даже старшая сестра, которую покинули дважды! — и маленькая Рори верит… Потом начинает задавать вопросы, на которые никто не даёт ответа — но Рори всё ещё хочет верить. Однажды она перестаёт верить и начинает сомневаться, а взрослые с их нудными рассуждениями начинают её бесить. И в миг, когда её обожаемая мама соберётся её покинуть, а папочка так и не объявится, чтобы её встретить, — в Рори острейшими клинками наконец взорвётся её Дар, в ошмётки кромсая человескую душу, сокрушая все печати и являя Миру нового ангела. И План перестанет быть таким уж неисповедимым.       Всего лишь сорок земных лет… Зато всё это время, тысячекратно удлиняющееся в Аду, он может и должен посвятить тому самому Призванию, которое угадала его дочь. Чтобы Хлоя, когда настанет её время, смогла убедиться — их жертва не была напрасной.       Люцифер старательно изучил всю ту литературу, список которой Линда передала ему через Аменадиэля, порою с улыбкой вспоминая горы жизнеутверждающей макулатуры на столе детектива-Кретина. Список Линды состоял из гораздо более скучных и длинных книг, взгляд на которые раньше вызывал у Люцифера только приступ зевоты. Не книги в своё время помогли Дэну, да и Люциферу они помочь не могли; но они учили задавать правильные вопросы — а именно ответ Трикси открыл Дэну путь в Серебряный Град. Изменил его точку зрения.       Люцифер здраво оценивал свои силы — «Линда» из него как из медведя балерина; но он всегда напоминал себе её слова: чтобы помогать людям найти себя и свой путь, не нужно обязательно их любить, не требуется быть идеальным и всезнающим, и уж тем более не стоит становиться этаким «указующим перстом». Нужно стараться понять, что именно привело человека в его Ад, и предложить ему посмотреть на себя и свои деяния с другой точки зрения. Эта мысль поначалу казалась абсурдной — но у Линды это работало, и как минимум дважды сработало у самого Люцифера… Да, он был полон решимости дать грешникам второй шанс — теперь, когда и сам его получил.       Но вся его уверенность таяла, когда порою в очередном тёмном коридоре его взгляд падал на согбенную фигуру, так напоминавшую его собственную. Майкл был... вне зоны доступа. Пока. Люциферу очень хотелось думать, что временно. И ещё что это «временно» продлится не дольше его собственного… Майкл заслужил своё наказание — это несомненно, но его падение было едва ли не глубже, чем в своё время падение Люцифера; бывший Архангел своими руками без капли сомнения убил их сестру, нескольких человек и… Хлою. Он убил бы её дважды, если б мог!..       Люцифер очень долго, целые тысячелетия, не слышал своего Отца; а Майкл в свою очередь теперь не хотел — или не мог? — слушать. И видеть тоже. Сначала Люцифер этого не понял, пытался заговорить с братом, — но Майкл даже не прервал своего занятия. Люцифер начал провоцировать его, доказывая, что драить пол в Аду — это самая идиотская идея искупления, которая могла бы придти в голову. Но и насмешки не возымели никакого действия. Тогда Люцифер стал у брата на пути… и Майкл, наткнувшись на препятствие, просто поменял направление, как это сделала бы заводная детская машинка. Его взгляд не отрывался от пола, стой перед ним хоть Лилим, хоть Аменадиэль. В этом истовом труде было столько пугающей бессмысленности, что даже демоны начали избегать общества Падшего. И такое положение вещей не изменится как минимум ближайшие сорок земных лет, знал Люцифер… Но теперь он также знал, что это не конец. Что ж, им обоим предстоит длинный путь.       И однажды поняв это, Люцифер начал просто жить. Учиться на своих ошибках, угощать грешников круассанами, бесконечно рассматривать Петли, читать, проповедовать, спрашивать и отвечать, с нетерпением и грустью ожидая момента, когда Печати падут, и он сможет увидеть наконец Хлою и взрослую Аврору…       И однажды он услышал самый обыкновенный, такой будничный стук в дверь.