разочарование в клетке

Очередное утро ебучей осени, такой поздней, будто чел, который приходит к 6 уроку из возможных 7. Эта комната – клетка, только жаль, что не золотая. Снова птицы на стене, когда они уже подохнут, или накрайняк улетят на юг? Никогда, наверное, они тоже заперты в этой клетке, им тоже плохо. Глаза никогда нормально не откроются, сгорбленный силуэт наощупь пробирается к зеркалу. Пора бы сменить линзы, или хотя бы перестать спать в них, это проносится в пустой голове каждый вечер, но глаза всё так же закрываются только в них. Яркая подсветка заставляет осознаннее посмотреть на человека напротив. Этот гнусный силуэт уже поперек горла, никто никогда не примет это. Волос не хватит даже на одного человека, да и те коротки, а морда от короткого сна помята, как свадебное платье на мусорке. Смешок, почти истерический, сам собой срывается с покрытых корками, губ. Снова выходить в общество, снова делать из этого лица что-то состоявшееся, снова одевать «по стилю», ведь иначе никак. Но такой подход успокаивает, за горой кистей и тонального, за кучкой брюк, водолазок и пиджаков, за огромной горстью колец и сережек и, конечно, очками можно скрыть эти ебучие слезы, что каждый день срываются маленькой гроздью с редких ресниц. Они быстро смаргиваются и проглатываются, ведь не хочется боли, но больше всего не хочется смывать этой жидкостью дорогущую косметику и собственную работу. Хочется только сладкого и покурить, но больше всего хочется уснуть, согревшись у кого-нибудь на груди. Не у любого, что вы, у того человека, от которого дыхание будет сбиваться и полусдохшие бабочки снова получат свой нектар, и будут биться в горло рвотным порывом от волнения. Для этого человека захочется писать стихи, хоть сам и прозаик, захочется срезать ногти и играть ему слезливые песни на гитаре, сменяя задорными мотивами веселья. Веселье… Рука тянется к всё так же помятому лицу и врезается в глаза, которые зажмуриваются с такой силой, что глазницам становится больно. Но это не чувствуется за глубоким вздохом и попыткой набрать побольше кислорода, чтобы точно хватило на этот день. Чтобы точно не начать задыхаться от нарастающей паники и не давиться приступами слёз. Легкие увеличиваются и спина потихоньку выпрямляется. Так происходит каждый день. Кто-то скажет, что это сила, вот так вот вставать каждый день и не теряя самообладания улыбаться каждому прохожему, но лицо, уже в другом зеркале и щеткой во рту, усмехается. Сила? Что вы, это слабость. Падкая слабость перед всеобщим вниманием и желанием отхватить хоть кусочек похвалы. Раньше выливалось в хвастовство и клоунство, сейчас осталась лишь замученная гордость, злость и остатки любви к ближним. По ногам тянет ноябрьский холод сквозь открытое окно, ступни снова окоченеют, но всё та же гордость и строптивость никогда не захотят надевать что-то дома. Вся эта деятельность от других морозит, хочется убежать домой, наплевав на похвалу и щенячьи глаза напротив, хочется закрыться и рыдать, раздирая от неизбежности тело, потому что нихуя не получается. Нет мотивации дальше работать, эти года четыре смешались в однообразную кашу, в которой меняются лишь цвет волос и спутники. Но тело остается на месте, и снова называет учащихся ебанутыми, потому что учеба для лохов. Правда ведь? Да нет, конечно, но проще же в своем клубке, связанном из нитей Ариадны. Воротник водолазки душит, хочется натянуть его до конца и закрыться в этом куполе из черного цвета. Неудача за неудачей, разыскивая себя в очередном списке, глаза по привычке стремятся вниз, ведь никаких ожиданий нет, и от осознания этой привычки реальность идёт рябью, а не лишенные белизны зубы скалятся в ухмылке, такой терпкой, словно заваренный шиповник снова забыли в чайнике. Руки сами по себе натягивают рукава, пытаясь что-то скрыть, желудок крутит, но ухмылка перерастает в смех, такой тихий и личный. Смех над самим собой это отдельное искусство трагикомедии, это надо пробовать и мешать языком, словно очередное красное сухое, от которого сводит скулы. Разочарование въелось под кожу, никто вокруг не говорит об этом вслух, все вроде бы любят и ценят, но ожидания уже не те, не та фигура, будто королеву разбили в пешку, а на лбу клеймо. Разочарование сквозит всюду, в поджатых, прикусанных в полуулыбке губах, в заломанных пальцах, в нахмуренных бровях. Словно вечный конфликт, словно художник, который не согласен сам с собой, но пеньковатые пальцы не умеют рисовать, да и мысли уж больно отдалены от искусства. Снова дом, снова клетка, снова пустота. «Надо что-то делать! Столько работы!» - кричит оскорблённая совесть, но её вновь не слышно за меланхоликом мозгом, он будто затыкает её, суя в рот конфету. Снова нет смысла в существовании, лишь невинные белоснежные хлопья первого снега теплят душу до рваных вдохов, лишь бы вновь не сломаться. Холодным пальцам хочется сигарету, а легким мороза. Большой сгорбленный силуэт, снова покидает клетку, под ногами вертится такой, до слез умилительно-любимый клубок, в виде черной собаки. Хочется жить только с ней, хочется плакать ей, ведь лишь она утешит. Вы не поймите неправильно, вокруг этого силуэта всегда кто-то кружился, но как бы не хотелось не обижать, всё не то. Не хотелось показывать эту слабость, ведь и так сплошное разочарование для всех, так хоть сильное, а тот совершенно падёт в глазах. И это засело где-то в кишках или в черепушке вместе с ударами отца, это не переубедить. Ведь пусть силуэт и неказистый, но гордый, как Фродо, несущий сквозь всё говно кольцо. Улица прошибает холодом до дрожи, до стука зубов, и это удивительно, никогда столько теплое тело не мерзло так сильно. Подрагивающие пальцы еле отыскивают зажигалку и сопротивляясь ветру, тонкий огонёк лижет по не ровному краю табака, легкие тяжелеют от смолистого дыма, но дышать будто бы становится легче, зубы всё ещё стучат, а рука остервенело боится потерять этот кусочек кислорода. Ресницы, запечатанные тушью, снова намокают, ментоловый дым врывается в тело с судорожным вздохом. Каждая минута этого дня становится всё тяжелее. В голове будто вид накатывающей волны и затянутого тучами неба, заворажительная стихия, так и хочется смотреть всю жизнь, что собственно и происходит каждый день. Застеленная снегом улица до искусанных в кровь губ напоминает детство и так сладко и горько в груди, будто кто-то потушил сигарету об кусок пропавшего торта. Всю прогулку из неаккуратного рта вырывается то смех, то подрагивающие, судорожные вдохи. Колени сводит от холода, ходить становиться действительно болезненно, и хочется, чтобы эти колени подкосились, прямо тут, на пешеходном переходе. Но тело, сука, охуеть какое сильное, хотя кто бы сомневался, после стольких болезней, алкоголя и всех сортов сигарет. Хочется не табак, хочется косяк, чтобы реальность вновь пошла рябью, а потом размазала по стенам до стерильного равнодушия. Так давно хочется испытать это по-настоящему больничное чувство. Будто врачи накрывают накрахмаленной простыней очередного трупачеллу. Клетка встречает всё теми же птицами, которые кажутся роднее, чем всё вокруг, не считая конечно той самой собаки-кляксы. Шторы плотно задергиваются, выключается всё вокруг – очередная попытка уснуть естественным сном. Но эта попытка снова закрывает горло, как охуевшая проститутка, с паучьими пальцами и ногтями. Волосы, будто их немыли всю жизнь мажут грязью по лицу, тошнит, а тонкие пальцы боли с большими суставами скорби снова придушивают, словно скоро проткнут артерию. Да силуэт вроде, как и не против, лишь бы всё закончилось. Но под веками снова рассыпь гирлянд из-за давления руки, в этот раз слёзы не перестают литься, они идут в подушку, и погибают там, зубы скоро лопнут от такой силы, но продолжают сжиматься, лишь бы не шуметь. Воздух опять выбивается из легких, в какой-то момент кто-то приходит и гладит по голове, тело проваливается беспокойный сон под огромной кучей одеял, ведь холодные руки и ноги это нихуя не романтично, а до жути ущербно. Начинается новый виток Сансары, а Карфаген в тысячный раз смолится и грозится утром снова сгореть.