а после той осени...

римус не выбирался в город с конца сентября. уже тогда повсюду начали вешать эти грёбанные украшения на хэллоуин. римусу казалось, что если увидит ещё хоть одно, то, не раздумывая, пустит пулю себе в лоб. он не помнил, как провёл саму ночь с тридцать первого на первое, но должно быть это было просто отвратительно. очнувшись, римус обнаружил, что смотрел на звёзды, не моргая, повторяя самому себе слова о том, что прошло уже три года. три адски тяжёлых года. окончание восемьдесят первого было сложным. римус почти не помнил ничего с самого октября. кажется, мэри приходила к нему. кажется, несколько раз. может, больше, чем он вообще просыпался. первое время казалось, что мэри всегда была рядом, потому что первое время римус не вылезла из постели, предпочитая спать столько, сколько вообще возможно. они даже рождество толком не отметили. вроде приходили фрэнк и алиса, но римус не смог дольше пары часов вновь сидеть в гостиной и смеяться. после каждой шутки он оборачивался, ожидая, что джеймс усмехнётся, глядя на него, а потом посмотрит на лили, и в его глазах будет сиять такая чистая любовь, что римус отвернётся, лишь бы не расплакаться. ожидал, что марлин и питер почти синхронно вздохнут, заметив этот взгляд джеймса, что лили рассмеётся и приобнимет того за шею. и сириус... честно говоря, про сириус он старался не думать вовсе. мэри не старалась прервать его личный способ справиться с этим. скорее всего она просто была рада, что сон — это единственное, с помощью чего он пытается забыть о реальности. она и сама хотела этого не меньше. римус замечал её, стоящую ночью у окна на его кухни с сигаретой в руке. мэри никогда не плакала на людях, римус решал не мешать ей думать, что она одна. восемьдесят второй год был ещё хуже. если бы он знал, что рождество — последний день, когда он видит фрэнка и алису, то обращался бы с ними намного более обходительно. мэри предлагала, а затем просила, настаивала и в конце почти умоляла его пойти к ним в больницу. но римус просто не мог себя заставить потерять ещё кого-то. дома, закрыв глаза, можно было представить, что фрэнк и алиса просто давно не заходили, потому что римус сейчас совершенно не рад гостям. восемьдесят третий был немного легче. римусу нужна была работа, поэтому он занял ей всё своё время. сначала почти три месяца продавец в магазине напротив дома. каждое утро он заставлял себя встать с кровати и каждый день дрожащими руками пересчитывал сдачу. пока в один день особо разговорчивая покупательница, кажется, пытаясь с ним флиртовать, не спросила про его любимый праздник. как банально и мерзко, что у неё это оказалась именно грёбанная ночь тридцать первого октября. римус сбежал от этого, как всегда сбегал от всех остальных проблем. а что, собственно, в этом такого плохого? единственным спасением для римуса были слова о том, что это всё ему приснилось. что это был лишь кошмарный, слишком долгий сон, от которого он всё никак не мог проснуться. «сириус, — римус впервые за долгое время позволил себе подумать о нём. — сириусу часто снились кошмары в тот год». продавец сменился на доставщика газет, а тот — на библиотекаря, потом снова продавец, но уже в книжном, и каждый раз римус натыкался на преграду из воспоминаний. лили, джеймс и питер преследовали его. они и должны были. римус никогда не простил бы себя, если бы забыл их. восемьдесят четвёртый был совсем тяжёлым. римус просидел весь октябрь дома, и не успел моргнуть, как окрестности завалило снегом. он последний раз виделся с мэри ещё перед хэллоуином. наверное, она приходила проверить жив ли он всё ещё. большую часть времени они просто молчали. собираясь вместе, люди обычно вспоминают старые времена и бывших друзей. они не могли говорить ни о том, ни о другом без слёз, а горя итак было предостаточно, чтобы заставлять себя чувствовать ещё хуже. у него оставались деньги с бесконечно сменяемых работ. возможно, потому что он только и делал, что лежал в кровати всё своё свободное время, забывая иногда поесть даже раз за день. казалось, у всего не было смысла, и дни прекратили сменяться. они превратились в один долгий день, длиною в годы. иногда римус просыпался утром по субботам, и не сразу понимал, что сегодня он не работает. иногда римус хотел не проснуться вообще. в городе было шумно. он не знал, почему решился выйти в люди после почти трёх месяцев затворничества. возможно громкий голос в голове, который он наградил именем мэри (а кто ещё мог так долго убеждать его?) слишком убедительно настаивал на этом. «ты совсем зачахнешь, римус», «узнай, что происходит в мире, римус», «неужели тебе всё равно римус?». старое пальто не спасало от холода, что не особо удивляло, римус даже не помнил, как давно оно у него. да и одежда была на осень, никак не на снежную зиму с пронизывающим ледяным ветром. но этот холод освежал и заставлял жить. римус вновь вернулся, словно всё время до этого он наблюдал за миром сквозь тонкое, прозрачное, но звуконепроницаемое стекло. словно он не чувствовал. а холод напоминал, что римус был всё ещё здесь. всё ещё жив. он завалился в ближайший магазин. все прилавки были заявлены рождественской чепухой, и римус понял, что совсем не знает, какое сегодня число. кажется, полнолуние было недели две назад. может, прошло и больше. мишура, стеклянные ёлочные игрушки, уродливые, работающие всего пару месяцев, ёлочные гирлянды. печенье, как же много было печенья. — сегодня уже рождество, сьюзи, — донёсся до него усталый голос девушки, которая разглядывала полку со снежными шарами. — вы все будете по парам, а мне даже поговорить не с кем, понимаешь. я лучше дома останусь. — ладно, ладно, — ответила её подруга. — мне пора. удачно выбрать подарок! и она выскочила из магазина, впустив внутрь порцию холодного воздуха. у неё были рыжие волосы, и римус не мог оторвать свой взгляд от того, как они ложились волнами на её спину. она взяла в руки шар с небольшим домиком и потрясла его. римус замер, наблюдая, как падает снег за стеклом. — всегда так трудно, — пробормотала она, и римус прекрасно её понимал. у него никогда не было достаточного количества денег, чтобы подарить достойные подарки питеру, джеймсу или... или сириусу. она всегда придумывали что-то из ряда вон, а римус молча молился, чтобы никто не посмеялся над его идеей. нет, у него были и другие варианты, но слишком дорогие для него. бедность — одна из самых отвратительных вещей на свете. — дом или замок, — вновь пробормотала незнакомка. — дом уютнее, — неожиданно для себя подал голос римус. девушка удивлённо повернулась в его сторону, а затем мило улыбнулась, и римус едва сдержался, чтобы не отвести взгляд. у неё были карие глаза. не зелёные. но она всё так же была похожа на лили. словно её призрак, пришедший откуда-то. — спасибо, — тепло поблагодарила она. — знаете, это всегда так тяжело — сделать выбор. — да, представляю, — он ухмыльнулся. — сам вечно с этим сталкивался. — сталкивались? — переспросила девушка. — в прошедшем времени? вы научились с этим справляться? римус опустил взгляд. ему просто было некому дарить подарки. никто не ждал от него поздравлений, никто не поздравлял его. римус был один, один, совершенно один. у римуса никого не осталось. даже мэри, потому что он знал: мэри хочет всё забыть, мэри хочет нормальной жизни, мэри ходит к блядскому обкуренному хиппи, который называет себя психотерапевтом, где она только его нашла. и он не может её винить. просто римус должен остаться, и если мэри хочет уйти, то уйдёт она и от него в том числе. — вовсе нет, с этим никак не справиться, — римус говорил про выбор подарков или про всё, что вертелось в голове? — мне просто некому их дарить. на лице у незнакомки мгновенно вспыхнуло сочувствие. и римус вздрогнул. в памяти замелькали картинки: лили смеялась, лили смотрела с сочувствием, лили обнимала его, лили, лили, лили. «хватит! — прикрикнул он на себя. — это не лили. лили больше нет, хватит!» — можете хотите провести рождество с нами, — она заглянула ему в глаза. — мы с друзьями собирались... нас не так много. мне не с кем пойти... я имею ввиду, как друзья, конечно, я не приглашаю на свидания первых встречных. я не имею ввиду, что вы плохой человек, просто... но вы выглядите одиноко. нельзя рождество проводить в одиночестве... вы... ты... — её взгляд стал беспомощным. — римус, — произнёс он. — римус, — повторила девушка. — я хоуп. так что, если хочешь, то можешь прийти. тут недалеко есть кофейня, знаешь её? там такие вкусные круассаны, я всегда покупаю их там... римусу хотелось заплакать. лили всегда помогала. лили была из тех, кто позвал бы незнакомца праздновать с ними рождество, потому что ему было одиноко. лили была замечательной, и хоуп была на неё так похожа. но лили умерла, умерла три года назад. — я приду, — пообещал он. вечер наступило так быстро, что римусу показалось, будто время ускорили. он понятия не имел, зачем согласился. возможно, это стоило сделать ради счастья, которое вспыхнуло на лице хоуп, возможно, голос в голове, принадлежащий абсолютно точно мэри, сказал ему «да!» громче, чем голос рассудка. она сказала, что они собираются в девять вечера. римус пришёл к восьми. в кофейне было тепло, он и забыл, когда последний раз бывал в таких местах. на окнах висели гирлянды, за столиками все были поголовно в рождественских свитерах. хоуп появилась в половину девятого, и очень обрадовалась его приходу. на ней был этот идиотский рождественский свитер. с оленями, боже мой, римусу показалось, что жизнь над ним смеётся. с хоуп была подруга из магазина, римус только сейчас разглядел другую девушку получше. она смотрела на всех с доброй усмешкой и горящими огоньками веселья в глазах. казалось, что ещё пару секунд, и она может показать язык на какое-то особенно идиотское высказывание от своих друзей. её чёрное платье очень шло к светлым волосам, и римус улыбнулся, наблюдая, как две подруги перекидываются колкими фразами. вскоре появились ещё двое. парень и девушка, которые не прекращали держаться за руки. хоуп представила их, и стивен и николь с необъяснимой добротой приняли римуса в это празднование. девушка положила голову на плечо парня и посмеивалась, пока две её подруги продолжали свой диалог. стивен гладил её по волосам. ещё трое опоздали минут на десять, отчего хоуп немедленно накинулась на них. мишель и кевин в два голоса доказывали ей, что адам собирался слишком долго, примеряя свой шарфик в тысячу разных видов. парень, казалось, едва сдерживается, чтобы не снять с себя этот зелёный (сущий кошмар) шарфик и не задушить обоих. разговор за столом оживился, и римус услышал множество увлекательных историй, начиная с того, как стивен врезался в столб, и заканчивая случаем, когда сьюзи очень не вовремя зашла в спальню кевина. — тогда я и разочаровалась в мишель, — серьёзным голосом сказала она, на что её подруга закатила глаза. они были шумные и счастливые, и римус невольно позавидовал. им ведь всем было около двадцати пяти. они были одногодками лили и джеймса. только вот лили, джеймс, питер и марлин были, блять, мертвы. и римус невольно видел в этих людях своих старых друзей. он встал из-за стола спустя где-то полтора часа, тепло поблагодарил хоуп. она, конечно, бросилась его обнимать и повторять, что он не должен быть грустным в это рождество. странно, но все остальные последовали её примеру. римус растерянно улыбался, потому что не понимал, можно ли ему разрыдаться здесь и сейчас. каждое прикосновение напоминало о прошлом. хоуп была лили, сьюзи — точно марлин, стивен был похож на джеймса, а адам совсем как питер. николь улыбался точь-в-точь как мэри. до всей этой войны, до всего этих тяжёлых лет. кевин напоминал римусу себя, а мишель... мишель была как сириус. во взгляде не было высокомерие, лишь небольшое превосходство. она знала себе цену. она подпевала во весь голос песням с радио, игравшим в кофейне, хотя совсем не умела петь. она была смелая, и добрая, и... и сириус таким не был. больше нет. римус не был уверен, был ли сириус таким хоть когда-то. — последняя песня, римус, — крикнула она, когда он отошёл на пару шагов от стола. — давай, спой её с нами, и можешь идти хандрить. last christmas, i gave you my heart, but the very next day, you gave it away, this year, to save me from tears, i'll give it to someone special. мишель кричала громче всех, не отрывая влюблённого взгляда от кевина. римус знал этот взгляд. римус когда-то любил такой же взгляд. тогда, когда сириус смотрела на него вот так, римус чувствовал, что не существует всего остального мира. есть только они двое, и всепоглощающее чувство, которое никак не обозвать. чувство, в котором можно тонуть, потому что он тёплое, согревающее. once bitten and twice shy, i keep my distance, but you still catch my eye, tell me, baby, do you recognize me? well, it's been a year, it doesn't surprise me. «merry christmas», i wrapped it up and sent it with a note saying «i love you» i meant it, now i know what a fool i've been, but if you kissed me now, i know you'd fool me again. римус выскочил на улицу, не попрощавшись. ветер прожигал холодом. пошёл снег. на рождество снег был хорошей приметой. римус не верил в приметы, как и в судьбу не верил. римус шёл домой, потому что ему срочно нужно было замёрзнуть. сердце оттаяло, воспоминания тоже, и он вспомнил, слишком детально вспомнил каждый грёбанный момент, каждый грёбанный поцелуй с сириусом, мать его, блэком. с человеком, которого он любил больше жизни. или он никогда не любил сириуса, а это всегда был лишь образ? сколько было лжи в этом весёлом и в то же время таком грустном парне? сколько было лжи во взгляде, в который римус влюбился, сколько её было в тех прикосновениях? сколько было в пожеланиях доброго утра? сколько в тех слезах, которые стекали по щекам сириуса в день смерти марлин? что вообще было правдой? была ли вообще, блять, хоть какая-то правда во всём этом? римус не разувался, он прошёл в грязных ботинках в гостиную и, сняв трубку с телефона, набрал номер и осел на пол. он дрожал, потому что снег задуло под пальто, он дрожал, потому что пытался вновь заморозить воспоминания. — ало? — раздался голос на той стороне. — мэри, — всхлипнул он. — римус? — почему это всё случилось, мэри? — римус выдохнул. — три года прошло, а я всё не могу понять. знаешь, мне, наверное, было бы легче, если бы это был я. если бы я умер. я не могу, мэри. они были такими счастливыми. у них был ребёнок. ты вообще смотрела на него с тех пор? он вроде живёт у сестру лили, я даже не хочу знать. меня не хватает. я не могу ничего забыть. я не хочу забывать лили и джеймса, и питера с марлин не хочу. и фрэнка с алисой. но они все умерли, понимаешь? или хуже. мне кажется, что я не понимаю всё ещё. но они умерли из-за него, и я не хочу понимать, почему он это сделал. я не хочу верить, я ведь помню каждое слово, которое он говорил. я ведь помню всю его ложь, он же так любил лили и джеймса, он так любил гарри. он меня любил, мэри. что мы упустили? тишина на том проводе заставила слёзы течь ещё сильнее. сириус, сириус, сириус. когда-то это имя было для него всем, когда-то он повторял его сотню раз в час, а теперь ему нужно было собраться с мыслями, чтобы произнести его даже мысленно. — мне жаль, римус, — прошептала она. — мы этого не заслужили. — я всё ещё люблю его, мэри. я всё ещё люблю сириуса. — тебе придётся разлюбить, — отрезала она. римус замолчал. это было совсем не просто. чёрт возьми, это было пиздец как сложно. римус соврал, если бы сказал, что не думал о сириусе все эти три года. каждый день просыпался и засыпал с мыслями о сириусе, не называя его по имени. — зачем? — я не знаю, римус. я не знаю, хочу ли я знать, — с каждым словом её голос становился всё тише. — мэри? — да? — счастливого рождества, и не включай радио. он положил трубку и остался один. на столе рядом с телефоном стояло радио, и римус покрутил колёсико, размышляя, включат ли песнь ещё раз на другой станции. он не собирался думать о сириусе. он будет думать про остальных. a face on a lover with a fire in his heart (i gave you mine), a man under cover, but you tore him apart, maybe next year, we'll give it to someone, i'll give it to someone special (special!) so long!