Прекрасные создания

Алина опять мучалась без сна. Она тихонечко, чтобы не разбудить Соню, поднялась с кровати и на цыпочках вышла из комнаты. Настенные кухонные часы показывали 04:40. Олешева вздохнула. Ей не впервой сталкиваться с бессонницей, она же художница как никак. Но в последнее время её сон сократился до, дай боже шести часов за сутки. Сил не было, ресурсов тоже, но и сон не шёл. С появлением Сони в её жизни всё стало проще. И одновременно, в разы, десятки раз сложнее. Чувство вины, боязнь ошибиться, задеть чужую душу, постоянное я её не заслуживаю, кружащиеся в голове. Во всех своих отношениях Олешева всегда придерживалась одного чёткого правила — мы в ответе за тех кого полюбили. А Соню она любила. Свою яркую, сильную, прекрасную ведьму, готовую склонить весь мир к её ногам. Алине казалось, что она делает слишком недостаточно, что ей нужно стараться лучше, что Соня заслуживает, чтобы для неё старались лучше и обеспечивали максимальным комфортом. Сомусева услышав такие глупости заявила, что это она её не заслуживает, подсыпала мяты в чай и сказала, что раздобудет номер достойного психолога, ведь «солнышко, травмы надо прорабатывать, а не забрасывать. в любом случае я буду рядом». И она была. Номер психолога был занесён в записную книжку уже несколько месяцев, но Алине всё никак не хватало ресурсов позвонить. У девушки случилось выгорание и артблок на фоне сильного стресса из-за продаж картин и участившихся в последнее время ссор с агентством. Помогали ей только сонины отвары, сон по восемь-девять часов и, до недавнешнего времени, Юра, достойно держащий пост лучшего друга последние лет шесть. С Юрой они не сказать, что и поругались, просто в какой-то момент во время, казалось бы обычного разговора о состоянии каждого, он бросил фразу, которая чётко въелась в алинин мозг. — Тебе легче. У тебя хоть есть кто-то. «Тебе легче» облетела все углы сознания и затаилась в самом уголке, выбираясь когда нужно и выбивая новую порцию вины. И как бы ни Соня, ни она сама не пытались доказать алининому сознанию, что это не так работает, алинино сознание каждый раз выдавало эти слова сказанные юриным голосом политые соусом из чувства собственной ничтожности. Наверное тогда была одна из самых тяжёлых бессонных ночей и куча самоанализа. Алине до последнего не хотелось признавать, что человек, который был настолько ей близок на самом деле был источником желчи и зачастую лишь ухудшал весь её прогресс. Многочисленные тёплые моменты с Юрой теперь воспринимались как игра или притворство, а голову не покидали мысли, что ей просто-напросто пользовались. Соня, сама порядком уставшая, пришедшая после работы, успокаивала плачущую в её объятиях Алину, которая ничего и сказать толком не могла, настолько было больно, обидно, страшно, до самого утра. А потом они разъехались на неделю. Потому что Олешева не смогла выдержать, она постоянно думала, настолько же плохим, чёрт возьми, другом была Юре, что тот решил обесценить всё одной фразой. Тому самому Юре с которым они прошли огонь, воду и медные трубы, знали друг о друге настолько много, что их близость даже не стояла под вопросом. И лишь спустя долгое время после, Алина могла сказать, что крахом всё пошло задолго до этой одной фразы. Да и фраза то была не одна. Соне, буквально чувствовавшей эмоции Алины, приходилось не проще. И её магия не могла помочь никак, и слова поддержки были абсолютно бессмысленны. Девушка злилась на себя, потому что никак не могла помочь, злилась на Алину, которая отказывалась принимать даже минимальную помощь, злилась на Юру, поступившего как труса. Когда они снова съехались, обе мучались от чувства вины, а Алина ещё от жуткого недосыпа, прокручивавшая фразы уже не только Юры и не только этой ситуации, но и что-то давным давно сказанное матерью с отцом, которые очень долго не могли принять её. И как бы Соне не хотелось растолочь в пыль всё, мешающее её любви высыпаться, единственное будущее в её силах — изредка насылать приятные сновидения и из раза в раз повторять, о том, что Олешева не виновата в своей жизни, случившихся решениях и уже не таких счастливых отношениях.

***

— Опять не спишь, котёнок? — Сонины руки, опустились на чужие плечи, массируя их. — Прости, я не хотела тебя разбудить. — Алина закрыла глаза, откидывая голову назад. — Всё в порядке, солнышко. Навести тебе чаю? — Не думаю, что это поможет, но давай. — слабо улыбнулась Олешева, наслаждаясь тёплыми касаниями. — Ты слишком недооцениваешь мой чай. — Соня хитро улыбнулась и, чмокнув Алину в макушку, отошла к плите. Олешева невольно залюбовалась. В свете уличного фонаря, который проникал через незанавешенное шторами окно, в одной футболке и со спутанными длинными волосами Соня никак не напоминала ведьму, коей являлась. Скорее добрую волшебницу из сказок, что готова помочь в любую минуту. Мягкая, очаровательная, прямо лучащаяся своей любовью, Соня одним своим присутствием, тёплыми руками расслабляла Алину. Олешева, невероятно сильно влюблённая в свою Сонечку, залипала на неё постоянно, не важно, что та делала. — Знаешь, я ведь могу попросить главу знакомого ковена нас обвенчать. — задумчиво проговорила Соня, зацепившись за самый краешек мыслей Алины. В кухне мгновенно образовалась гробовая тишина, сквозь которую Соня слышала участившийся стук сердца, даже не прикладывая особых усилий. — Т…ты правда можешь? — Угу. — Соня стоит спиной, возякая ложкой в кружке чая. Поворачиваться страшно. — И я смогу называть тебя женой? — Ага. — скрип отодвигающегося стула. Через три секунды растерявшуюся Сомусеву, крепко сжимают в объятиях, обхватывая со спины руками и целуя плечи. — Я буду самой счастливой, когда мы поженимся. — обещает Алина. Соня поворачивается через плечо, чтобы посмотреть в голубые глаза. В её собственных стоят слёзы. — Это обещание? — Это «я согласна». Соня шмыгает, разворачивается и так и застывает в сантиметре от губ. — Мы со всем справимся, любовь моя. — шепчет она Алине на ухо, прижимаясь сильнее. — Это «выходи за меня»? — Это обещание. Обещание на вкус оказывается сладким и горячим ибо сцеловано с родных губ.