Закат

      Закат как всегда прекрасен, но в сравнении с сумерками он выглядит как приветственный салют царству грез и воображния. И ведь правда, так и есть: тени становятся длиннее, по углам начинают собираться сгустки темноты, похожие на сообщников, обсуждающих какую-то новость или план, вокруг собирается горько-сладкий дым и, кажется, будто тишина течет потоками и ее можно зачерпнуть ладонью и выпить, подобно хорошему тягучему киселю, и в этот кисель из тишины вкрапляются мятные пузырьки случайных звуков, неожиданные для такого букета.       В старом доме, уже почти развалившемся, но еще как-то удерживающим ветхую крышу на своих полусгнивших стенах, кое-где покрытых толстым слоем мха и плесени, было особенно прекрасно: казалось, тени только и ждут, чтобы кто-то мог насладится их элегантным танцем, которым они приветствовали ночь, свою покровительницу, как верные вассалы приветсвуют своего сюзерена. Вот из угла вынырнула еще совсем маленькая тень и заскользила по стенам, грациозно выгибаясь и причудливо сгибаясь на неровностях стены. Но ничто не вечно, даже такое замечательное время как закат и призрачные танцы, которые, как казалось минуту назад, будут продолжаться вечно. Красный шар уже закатился за верхушки деревьев, с полуразвалившегося крыльца дома похожих на гиганскую расческу, которая причесывала проплывающие мимо бледно-розовые облака, из-за чего они становились еще более пушистыми и похожими на сахарную вату — дотянись и можешь откустить кусочек. Тени, до этого длинные, но все еще не решающиеся перейти в наступление, наконец осмелели и начали давить, захватывая елань, посреди которой стояли остатки цивилизации в этом нетронутом и пренадлежащем природе месте. Пока солнце еще не до конца спустилось с неба, тени придавали картине особое очертание: менялись формы, лес как будто становился живым, полным тайн и готовый помочь или жестко наказать того, кто попытается их раскрыть без его разрешения. Хрустнула сухая ветка. Неужели кто-то рискнул проникнуть сюда, чтобы увидеть это потрясающее зрелище? Из тихо зашуршавших кустов, как будто старающихся не потревожить эту хрустальную тишину, хрупкую и красивую, вышел красавец-олень, оставляя за собой едва заметный след примятой травы и мелкого хвороста, который он собрал своими рогами с деревьев, пока проделал свой путь. Подойдя к разбитому окну, заросшему мхом, цепляясь рогами за нёбо начал свою трапезу, ни на минуту при это не теряя своего чудесного вида. Погасли последние лучи солнца и мир погрузился во тьму и тишину, нарушаемую лишь легким стрекотом цикад и чавканьем величавого зверя, не обращающего внимания на темноту. Ночь, с ее законами, жителями и сюрпризами наступила. Пока луна еще не показалась, мир погрузился в черноту, какую можно увидеть в склянке с чернилами, если бы, конечно, можно было опустить туда голову. Внезапно, тишину разорвал дикий крик животного, которого избрали жертвой ночные охотники, собравшиеся в стаю и уже находящиеся где-то рядом. Рогатый зверь, до этого спокойно поглощающий мох, встрепенулся, поднял голову и, поведя ушами, в три прыжка оказался в чаще. Наконец, показалась луна, своим бледно-серебряным светом освещая лес, придавая ему еще более загадочный и таинственный вид. В ее свете все меняло очертания, как будто по мановению волшебной палочки, рассыпаясь мириадами звездочек-светлячков, под аккомпанемент всеобщего молчания.       «Чудесное время» — пронеслось в голове у лесной феи, вальсирующей на опушке в кругу планирующих листьев, которые казались какимми-то чудесными насекомыми в луном свете.