Тени Сириомбара

      Оставленный Сириомбар даже с моря производил жуткое впечатление. Ариэн уже зашла, на небе необычайно ярко светил Тилион, освещая воинству валар дорогу, и видеть в свете луны выбитые окна, заросшие сады и наполовину ушедшие под воду верфи оказалось страшно. Только ветер гулял по пустынным улицам. Из веселого и гремящего, как горная река, города ушла жизнь, и Лаукаорэ понял, что не желает встречать подобное вновь.        Это как в детстве сбежать от родителей в лес и напороться на паучье гнездо. Лаукаорэ тогда с трудом спасся и долго не мог прийти в себя от страха. Стоило закрыть глаза, как он снова видел ту недоеденную олениху с ещё живым оленёнком в паутине, и то, как к нему самому тянулись опухшие и мохнатые лапы.       Лаукаорэ несколько дней шарахался от собственной тени, пока Альмарэ — дочка маминой лучшей подруги — не зажала его у беседки и не спросила без обиняков:       — Чего с тобой случилось?       — Ничего!       — Не ври! Тебя кто-то обидел? Я у папы кочергу возьму и живо ему скажу, что он неправ!       Как и все нолдор, Альмарэ вечно брала под свое покровительство все мелкое и имела очень сильное чувство справедливости, что часто оборачивалось драчливостью не по делу. Лаукаорэ тогда исполнилось двенадцать, за ним только перестали приглядывать, как за маленьким, и от мысли, что опять придется быть при родителях и тетушках, пока не научится ответственности, его взяла обида до слез.       — Отпусти! Лучше в море прыгнуть!       — Головой ударился? Не пущу я тебя никуда!       Альмарэ повисла на нем, как мех с вином.       — Расскажи. Я не буду смеяться, честно-честно. И взрослым не расскажу, вдруг ты обидишься? Ты папин компас потерял? Так давай найдем! Или это карты твоей матушки?       Альмарэ все же была очень хорошая, хоть и имела на все свое мнение.       Через много лет Лаукаорэ угораздило сначала ее полюбить, а потом и погибнуть от ее руки, но в ту пору им было по двенадцать, а ему ужасно надоело жить с паутиной страха внутри.       — Не-а. — Он покачал головой и выпалил. — Я на спор в лес сбежал. И паучиху видел. Я в ее гнездо упал.       — Правда? А она большая?       — Очень. С половину дома. Она… она съела олениху с оленёнком.       — И ты их бросил? Ты что, трус? Олени — это спутники Нессы и наша еда, нечего всяким там паукам жвалы распускать.       Лаокаорэ сам не понял, как они вместе стащили из мастерской у его отца огниво, просмоленные палки и тряпки и пошли в лес.       — Моя мама, — Альмарэ гордо задирала нос, — говорит, что настоящие нолдо от страха не бегают.       — А что же они делают?       — Как что? Смотрят ему в лицо, ловят, кидают в мешок и тащат целителям на опыты! Стой, давай Тьелко позовём, ему все равно делать нечего. Тьелко-о! Выйдешь?!       Третий сын мастера Феанаро Куруфинвэ перебирал во дворе дома своей тетки чечевицу и ужасно страдал от чужого самодурства.       Самый младший в семье, и как говорили, очень похожий на бабушку, третий сын Феанаро делал и говорил, что хотел, а нравом отличался таким высокомерным, что будто просил, чтобы его хорошенько вздули. По всеобщему мнению, мастер Феанаро перемудрил с воспитанием старших, зато младшенького разбаловал до крайности. Госпожа Нерданэль не желала с этим мириться и отправила сына к младшей сестре, вышедшей замуж за строителя из тэлери, и наказала ей быть с племянником построже. Тьелкормо и здесь отличился, ухитрившись собрать вокруг себя толпу любопытной и глазливой детворы, которая ходила за ним хвостиками. При всей своей заносчивости Тьелкормо был безмерно обаятелен и мог поладить с любой собакой или лошадью, а ещё отличался щедростью и привязчивостью, но только с теми, кто ему нравится.       С Альмарэ он дружил ещё в Тирионе; тихого, вежливого, любящего море и книги Лаукаорэ — терпел, потому что не хотел получить по носу. Лаукаорэ платил ему той же монетой и звал про себя «принцессой», даром, что госпожа Эарвен — старшая дочь государя Ольвэ — и под парусом ходила, и узлы вязать умела, и даже не боялась схватиться с огромным кракеном. Тьелкормо не походил на нее никак, но… надо же было его как-то обозвать!       Вот и сейчас он сначала скривился, а потом горестно вздохнул, будто его мучили и принуждали делать страшные гадости.       Чечевица на его страдания не поддавалась.       — Ты через час прийти не можешь?       — Не могу. Мы пауков идём бить.       Большущая миска, в которую третий сын мастера Феанаро бросал чечевицу, полетела в траву.       — Пауков бить? А это как?       — Мы ещё не знаем.       — А давайте!       Нору паучихи, которая как раз собиралась отложить яйца в трупе своего мужа, они нашли быстро, потому что в нее как раз упала белокурая принцесса, то есть третий сын Феанаро.       — Ужиин пришшшел!       Паучиха бы сожрала и его, но Лаукаорэ с Альмарэ перепугались и запалили смолу прямо в норе.       Ох, и полыхнуло же до самого неба, почитай, до звёзд Варды!       Паучиха сгорела и страшно кричала, они сами измазались в копоти и гари, их одежда не годилась даже на тряпки, а брови, волосы и ресницы обгорели у всех. На зарево лесного пожара прибежали взрослые. На всю жизнь Лаукаорэ запомнил высоченного и яростного мастера Феанаро, который гневно спросил у них:       — Вы! Свинюхи несчастные! Кто у родителей отпрашиваться будет! Вы нас до Мандоса довести хотите?!       Мастер Феанаро, конечно, был очень красив и величественен, и возвышался даже над отцом Лаукаорэ. До тех пор, пока на своем лосе не приехал вала Оромэ:       — Феанаро, твой сын опять?       — Это не Тьелко, — гордо вылезла Альмарэ, — это я первая начала!       — Не ври! — строго сказал Лаукаорэ. — Если бы я не пожаловался на пауков, ты бы не пришла. Это я виноват, а не ты.       — Но пошёл-то я с вами, — влез Тьелкормо, — отец, ты же сам говоришь, что у меня должна быть собственная голова. Ты сказал — я взял и пошёл! Вот и все! Отец, я хотел быть смелым, как ты и старшие братья! А то меня считают неженкой и слабаком! Ты сам говоришь, что нолдо и мужчина доказывает свою правоту действием! Что же я сделал не так?       От полноты чувств мастер Феанаро хлопнул себя по лбу.       — Тьелкормо Туркафинвэ! Я смелый, только когда нужно!       Назревала большая ссора, но помешал вала Оромэ.       — Пауков? — спросил он вежливо и мягко, глаза у него сделались, как море в непогоду. — Каких ещё пауков, Лаукаорэ?       Пришлось все честно рассказывать.       Их на целый месяц отправили помогать взрослым убираться в кузнице и чистить конюшни, а принцесса, то есть третий сын мастера Феанаро, обзавелся самой лучшей на свете собакой.       С той поры минуло две эпохи, а Лаукаорэ не оставляло ощущение, что сейчас и он, и все славное воинство эльдар полезет в большую паучью нору.       — Все ли в порядке, кано Лаукаорэ? — спросил его король Арафинвэ и посмотрел вдаль глазами совы.       — У меня нехорошее предчувствие, государь. Сердце мое говорит, что мы найдем то, чего вовсе не ждали.       Память, которой вздумалось сегодня разгуляться, подсунула другую картину.       Так случилось что из тэлери он первым увидел корабль, пришедший с того берега, и первым из своего народа пошел знакомиться с золотоволосым Эарендилем-мореходом и его текучей, как вода, женой.       Выслушав их обоих и поколебавшись, Лаукаорэ повел Эльвинг говорить с государем Ольвэ.       Он чувствовал: творилось что-то неслыханное и небывалое, и что если он промолчит и ничего не сделает, то больше не сможет себя уважать.       Слишком уж страшен был рассказ этой юной женщины о том, как пал Сириомбар.       Эльвинг держалась необыкновенно собранно и твердо, и речи ее были речами не девчонки (подумать только, ребенок родил ребенка, мыслимо ли это, ей бы по скалам лазить и на лодке с парусом гонять!), но повелительницы своей земли, а упрямством и волей она и вовсе могла поспорить с самыми стойкими из нолдор.       «Я не знаю, — так говорила, стоя на белых плитах Альквалондэ правительница Сириомбара, — что найдете вы на месте моего города. Может, лишь обгоревшие головешки и пепел, а может, что-то и устояло. Знайте одно, о мореходы: Маэдрос Феанарион и братья его защищали нас до последнего. Я могу в этом поклясться и отдать правую руку на отсечение. Нельзя отменить две резни, нельзя отменить смерть родителей моих, но вашим родичам и моим подданным они выиграли время ценой своей отваги и жизни. Я не прошу вас прощать и любить их, но помните, что Моргот и Саурон спят в своей твердыне и строят планы и на светлый Аман, и на то, как бы стереть радость и свободу из этого мира, а ваших детей — сделать рабами. Неужели вы хотите подарить ему победу и своими руками сделать владыкой всего сущего?»       — Твои слова искренни, правнучка Эльвэ. Но можешь ли поручиться за сынов Феанора, что резали моих подданных, как лиса цыплят? Их отец чуть не убил меня. Они убили твоих родителей и оставили сиротой тебя. Неужели у тебя хватает для них милосердия и великодушия?       В сердце государя Ольвэ шла борьба. Он и хотел простить мастера Феанаро за предательство и учиненную им резню, но не мог забыть ни клинка в груди, ни того, как белые камни Альквалондэ залила кровь его народа.       В тот день шёл обычный зимний дождь, и сквозь низкие тучи не мог пробиться свет Ариэн.       Эльвинг стояла хрупкая, прямая и решительная, как воин перед битвой.       Тэлери слушали ее, затаив дыхание.       — Брат моего прадеда, не суди обо мне по себе, ибо ты лучше и добрее меня. Я знаю, сколь недобра, жестока, и как много гнева в сердце моем. Я не смогу простить убийц своей семьи, но нынче они под рукой Намо Судии. Но знаю одно: я очень благодарна Маэдросу Феанариону за то, что он защищал меня и мой город, и даже когда сил сопротивляться не было, он шёл наперерез своей Клятве. Я сказала себе, что приму в своем городе того, кто желает того, что и я. Я не безупречна и не совершенна, так как я могу требовать того же от своих друзей и союзников?       Эти слова… эти слова оказались для всех них внове.       — Вот Камень, — владычица Сириомбара разжала ладонь, что сжимала на груди, и побережье озарилось невероятным, пульсирующим светом, — что защищали они, вот камень, за которым шла Лютиэн, и за который погибли моя мать, мой отец и братья, за который сражались столь многие, и многие приняли смерть. Брат моего прадеда, ты, конечно, вправе выгнать меня, а Камень — бросить в морскую пучину. Я не стану тебя осуждать. Но тогда ты лишишь весь мир надежды и из обиды и боли сам откроешь врата Морготу. Разве ты этого хочешь? Разве не обратит этот поступок в прах и пыль и подвиг Лютиэн, и смерть моих отца и матери, и страдания тех, кто томится в Ангамандо? Я не видела пепла Анфауглит своими глазами, но я беседовала с теми, кто сумел оттуда бежать. Я говорила с ними, с эльдар и эдайн, и сердце мое полнилось ненавистью к захватчикам и убийцам, любовью и состраданием к тем, кто сумел спастись и печалью о тех, кто остался там, во тьме. Прежде я ничем не могла им помочь, но, брат прадеда моего, неужели ты желаешь, чтобы через твою обиду совершилось великое зло? Неужели ты хочешь, чтобы весь мир превратился в Ангамандо?       — Нет! Глупое дитя, как ты могла такое вообразить?!       В таком гневе и возмущении Лаукаорэ не видел своего короля да почитай целую эпоху. Эта девочка… эта похожая на море и лунный свет юная женщина отлично умела говорить, но ещё лучше — она знала, как и куда бить.       Свет в ее руках разгорался все жарче.       Тут и там послышались голоса:       — Ну нас же не просят прощать и сражаться за нолдор. Можно и перевезти, только не как селедок в бочке!       — Будут эти буйные сидеть тихо, как селёдки, как же!       — Вспомнил корабел, как учеником ходил и ворон гонял. Нолдор и в бочках устроят Исход!       — И потонем мы посреди Великого Моря!       — Буль-буль!       — Ну не перережут же нас ваниар по второму разу! Это уже не смешно. Да и принцессин муж, кажется, эльда рассудительный и достойный.       — И корабль у него неплох. Даром, что строили не мы.       — Ваниар не прирежут, ваниар, ты прости, заболтают до смерти. Я с ними пил, я знаю, о чем говорю!       — Молчи! Я уже в Мандосе был! Не понравилось. Слишком там много нолдор. То печалятся, то цапаются между собой, выясняя, кто виноват больше! Слушать это по второму разу…       — Что? Наш Аман, который мы веками любили, обустраивали, Морготу отдать? А кормой в гвоздях он по заднице не хочет? Вы как хотите, а я пошел расталкивать команду. Твое величество, надо будет кого перевезти — ищи на улице Выдр морехода Ньярвэ. Доставим в лучшем виде. С тебя, как вернёмся, бочка доброго вина.       Это влез Ньярвэ — самый опытный мореход тэлери и наставник Лаукаорэ, которому даже воля государя не всегда была закон и указ. Тэлери любили и уважали его, как нолдор — своего мастера Феанаро.       Ольвэ с треском проиграл этой юной женщине битву за собственный народ. У него дергались уши и краснели скулы. По счастью, владычица Сириомбара была не только очень умна, но и великодушна, а потому — пощадила гордость их короля.       — Что ты хочешь?       Следующие слова она произнесла очень вежливо, учтиво и мягко.       — Дай корабли. Или, если обида твоя столь велика и неизбывна, хотя бы хороших мастеров для ваниар. Нам дорога любая помощь.       От этих слов Ольвэ пришел в страшное неистовство и ударил по мраморной вазе. Ваза разлетелась в пыль.       — Дожили! Меня что, считают настолько обидчивым, напыщенным индюком, не помнящим ни добра, ни родства, что моя правнучка просит на ступенях моего дворца и ждёт, что я либо погоню ее с глаз долой, либо затребую неподъемную цену? Да вы с ума сошли! Мореходы тэлери, я дважды повторять не буду: чтобы завтра в порту были все! Мы дадим тебе корабли, девочка, ты их попросила — ты их и получишь. Но никто из нас не ступит на земли Белерианда. И никто не выпьет хмельного до самой победы! Я сказал!       И море, вечное море зашумело за спиной государя, и их воля и желание помочь слились в один клинок. Но теперь, глядя на этот разрушенный, оставленный город, на оскверненную полчищами Моргота землю, Лаукаорэ сомневался, хватит ли у него, у его подчинённых – духа соблюсти зарок и не вмешиваться, а ждать столько, сколько потребуется.       Особенно когда он услышал в ночном беззвучии Песню, но какой страшной, какой невыносимой стала музыка мира! В ней Лаукаорэ слышались плач, стоны, звон цепей и удары кнута-семихвостки. А ведь по этим белым камням прошел даже не Моргот, а лишь войско орков и бывший майя Ауле. Как же тогда должен чувствоваться падший вала, если уже здесь нельзя ни жить, ни дышать?!       Остальные, он голову был готов прозакладывать, слышали то же самое.       Свет звезды Эарендиля как будто стал тише. Так бывает, если ты приходишь в свой бывший дом, видишь пустую мастерскую, а после идёшь на свою могилу, веря и не веря себе и пережитому.       — Есть ли что спасать? — не своим голосом спросил Хильмэ, и глаза его страшно горели. — Не опоздали ли мы, если здесь все так искажено и растлено?       — Значит, мы будем искать то, что можно спасти!       Лаукаорэ сам не ожидал от себя такой ярости.       Здешняя земля кричала от боли, и говорить «Это не моя война», когда Моргот захотел присвоить и подчинить себе весь мир, стать хозяином всему живому, отнять у всех волю и свободу… Выходит, права была владычица Сириомбара, права от первого и до последнего слова?!       Лаукаорэ терпеть не мог склок и драк, но нынче у него шевелились волосы на голове и дергались уши от ненависти, которой он прежде в себе не знал и не подозревал.       Моргота следовало остановить, и остановить раз и навсегда.       И кем тогда считать нолдор, что схлестнулись с такой силой в одиночку, храбрецами или безумцами, Лаукаорэ не знал. Он не мог простить ни своей смерти, ни горя своего народа, ни страданий матери, тетки и сестры, что потеряли в один день их с отцом, но… Лаукаорэ умел отдавать должное чужой отваге и уважал даже тех, кто был перед ним не прав.       Государь Арафинвэ положил руку ему на плечо.       — Вы понадобитесь мне, кано, когда придёт пора перевозить пленных и тяжелораненых. Эта война надолго.       — Надолго?       — Да. И эта земля неизбежно уйдет под воду.       Значит, надо быть готовыми к землетрясениям, поднятию и опускаю дна, к большим волнам, хотя это и по части Оссэ.       — Командуй перестроение, — крикнул он Хильмэ, — и приказ становиться к причалам. Надеюсь, они нас выдержат и не придется добираться вплавь.       — А что так?       — Опусти глубиномер. Мне не нравится здешнее дно.       Первый глубиномер они утопили. Ваниар и те прониклись.       — Кано Лаукаорэ, — то подал голос мальчик Ингвион, — мы хоть и родом из Благословенного Края, но на картах Эарендиля Морехода указана совсем другая глубина. Разве может морское дно меняться так быстро?       — Это смертные земли, сынок. Эй, там, наверху, подайте света! Если вы, скаты брюхоногие, посадите корабль на риф, я вас на берег отправлю!       Моряки засмеялись, как один. Даже убитый горем или злой, как сотня голодных крабов тэлеро никогда не сажал корабль на мель или риф, и мог пройти сквозь скальный проход шириной не больше своего корабля.       Его команду подсветить услышали не на мачте, а выше. Звезда Эарендиля засияла почти столь же ярко, как и ладья Ариэн.       К причалам становились в молчании. Слегка зелёное войско ваниар строилось на берегу — долгую дорогу они перенесли плохо и были готовы целовать здешний мертвенно-бледный песочек.       Лаукаорэ уже собрался отдать приказ идти в ближайший лес за пресной водой, как на портовую площадь нестройным блестящим клином в свете Тилиона и звёзды Эарендиля вышли они.       Ежи.       Сначала Лаукаорэ решил, что это живущие под домами не в меру любопытные зверьки вышли к эльдар, а потом он увидел иголки из лучшей стали, торчащие, как шипы у их морских собратьев, и глаза.       Из глаз ежей лился неискаженный, предвечный свет древ, и они, задрав неживые железные мордочки, зачарованно глядели в небо, как дети, впервые увидевшие на учениях и маневрах принарядившихся отцов.       Лаукаорэ протер глаза. Видение не проходило.       У государя Арафинвэ дергались бровь и уши.       — Ух ты, — удивлённо и радостно выдохнул сын государя Ингвэ и пошёл знакомиться. — А ты кэлвар или олвар? А у тебя разум есть? А свобода воли? Ты сотворен добрым или злым?       Ваниар как всегда, вот как всегда!.. Еж на такую глупость выдохнул паром и подставил под поглажку блестящий бочок.       — Йаванна такого не пела, — попытался пошутить Хильмэ, у которого от удивления рот сперва раскрылся столь широко, что в него вполне могла влететь стая ворон, — и Варда тоже.       — А владыка Ауле? Наугрим-то он сотворил!       — Наугрим — разумны, а кэлвар — нет!       — Скажи это псу Хуану. Он поумнее своего хозяина был.       — Хуан, вообще-то, майя, — возразил воин из ваниар с голубой ленточкой в косе. — У валар иная природа, чем у нас. Про природу этих созданий мы не знаем ничего. Но если они носят в себе свет Древ, то они благи и не подвержены злу и тьме.       Ежиные глаза-кристаллы радостно замерцали красным цветом.       — Ты ещё скажи, что в них искажения нет!       Лаукаорэ будто ударили по голове пыльным мешком.       — Владычица Сириомбара говорила, что сын Куруфинвэ пытался удержать свет древ в камнях. Но почему тогда майя Моргота не утащили их в Ангамандо?       — Что же здесь случилось на самом деле?       Ежи продолжали прибывать.       — Владычица Сириомбара говорила, что их не больше сорока.       — Они что, размножаются? Крабья бабушка, как?!       Лаукаорэ это представил и понял, что ради спасения рассудка ничего не хочет об этом знать. Спор продолжался.       — Погодите, Эру что, и их придётся детьми признавать?       — Не детьми. Скорее, внуками.       — Хочешь сказать, что и они были в Песне и Замысле?       — Хочу сказать, что Эру даровал нам свободную волю и способность не только познавать, но и творить, и преображать. Кто сказал, что его дети не заходят созидать и такую жизнь?       — Роньо, ещё немного — и тебя сам Намо обвинит в том, что ты его с ума сводишь!       — Но кто же до такого додумался?       — Ой, они смешные! И кишат.       Страх от мертвого, оставленного города отступил.       Лаукаорэ, наконец, смог выдохнуть и отправился на разведку.       Глаза его видели и ночную тишину, и лёгкую рябь на море, и следы небывалого, испепеляющего света, что выжег все, и стал погребальным костром для тех, кто защищал этот город. Остались одни вплавленные в камни доспехи и отпечатки тел. Чутье ли, наитие ли толкнуло Лаукаорэ в переулок.       Здесь тоже сражались, и тени перемешались с оплавленным металлом. Смотреть на это было невозможно, глаза слезились, в груди было тесно и горячо от того, чему Лаукаорэ не мог найти ни имён, ни лиц. В лучах Тилиона блеснуло что-то серебряное и крохотное. Лаукаорэ наклонился и понял, что под его ногами шатается земля, хотя дома стояли ровно и крепко.       На его ладони лежало кольцо, изображавшее лебединое крыло с синим звездчатым камнем.       Точно такое же сам Лаукаорэ носил на левой руке.       Кольца эти подарили им с Альмарэ на помолвку мастер Феанаро вместе с третьим сыном, и при мысли, что женщина, которую он любил больше жизни, и которая убила его и сожгла его корабль — сама как свечка сгорела в этом городе, в этом испепеляющей пламени, на Лаукаорэ рухнули и небо, и горы. Он не мог ни дышать, ни думать, так велико оказалось чувство потери и странной, горькой радости, что хоть здесь Альмарэ не оплошала и сделала верный выбор.       Он не желал этой радости, он вообще не хотел об этом думать, но она жила в нём, постепенно становясь надеждой и опорой, будто такая страшная, такая отчаянная и достойная смерть могла отменить уже сотворенное.       — Мне жаль, — тихо сказал Хильмэ, — но кто же совершил такое, а главное — чьими руками?       Ответ нашелся меньше, чем через четверть свечи.       В куче рассыпавшегося щебня они нашли огромные, вплавившиеся в камень башмаки, поножи и смятого в лепешку, проржавевшего ежа.       — И маленький ёжик, — сказал государь Арафинвэ, не в силах поверить своим глазам, — может стать камнем в сапоге. Кано, отловите-ка вон того ежа! Поглядите, чье клеймо у него на лапках или на брюхе.       Еж спокойно, привычно даже дался в руки. Лаукаорэ его перевернул и долго не мог понять, спит он или бредит у Эсте в палатах исцеления. «Сделано руками мастера Тьелпе, образец двести сорок второй. Ежей не кормить!»       — На месте Гортхаура, — ваниа Роньо очень старался подобрать верные слова, — я бы очень обиделся и не считал бы создателя этого ежа другом. Государь, что с ними делать?       — Ничего. Я мог бы взять их с собой на войну, но у ежей может быть на то своя воля, да и чудо работает лишь один раз.       — С наступившим на ежа…       — Бывает то, что бывает с наступившим на ежа.       Пресной воды в ту ночь они набрали, а поутру воинство ваниар тронулось в путь. Спустя три луны до Лаукаорэ дошло, что эта война в самом деле надолго. Палубы были отдраены, а на парусах его флота красовалась где не вышивка, там изумительные картины.       Делать было решительно нечего. Вот только дно менялось! Основа, на которой стоял Белерианд, судя по тому, что они видели, медленно… нет, до неприличия стремительно разрушалась.       — Вот что, — Лаукаорэ вызвал командующих другими кораблями на совет, — мы так сойдём с ума от скуки. Поэтому треть кораблей пусть идёт на юг и описывает берега тех земель, а треть — на юго-восток.       — Кано, ты хорошо подумал?       — Более чем. Земля трещит по швам, и трети нашего войска будет куда проще перестроиться, чем всем кораблям, когда придет большая вол…       — Кано, а почему это прилив сегодня убрался так далеко?       — И ежей не видно. Они обычно приходят на нас глазеть!       В этот миг морское дно под ними хорошо тряхнуло.       Лаукаорэ недолго колебался.       — Перестроение в линию. Отходим на три лиги южнее.       Дно тряхнуло ещё раз.       — Точно. Трясет с севера.       По счастью, его подчинённые умели быстро делать выводы.       Едва они отошли, как землю колыхнуло с жутким треском, а потом…       На побережье пришла огромная Волна.       Лаукаорэ и раньше видео большие волны в море, но эта была выше всех известных ему башен и королевских дворцов, и больше всего напоминала гору. В один накат она снесла и уничтожила город Сириомбар.       Буря продолжалась больше суток. Многие корабли пострадали, а паруса и вовсе превратились в позор и лохмотья.       — Жена бы меня прибила, — сказал Хильмэ, пытаясь залатать очередную здоровую дыру, — а за беспорядок угостила бы веслом по голове.       — Не сойдём на берег, — уныло откликнулись ему, — и где тот берег?       — Мои глаза врут, или там из под воды треугольник вылез и дымит…       — Не треугольник, а конус. Так, а лавой и дымом плеваться зачем?! Мы так не договаривались!       Решив, что хватит с них неприятностей, Лаукаорэ велел достать весла и грести севернее. Ему совсем не улыбалось устроить второе сожжение флота, теперь уже собственными руками.       — Сейчас бы песню сложить…       — О чем? О том, как стараниями Моргота нас чуть не потопили второй раз? Если мне ещё хоть кто-то скажет, что в тылу тихо и безопасно, я заставлю его целоваться со скатом-липучкой и обнимать акулу… Ой, что это?       — Ежи…       — Ты в своём уме?       — Наши, то есть нолдорские ежи. На острове плывут.       Дым от вулкана так заволакивал обзор, что Лаукаорэ в трёх шагах ничего не видел, но светящиеся во тьме посреди дня красноватые глаза ежей разглядел отлично. Кажется, они шли по свету сильмарилла.       Пора было прекращать это безобразие.       — Потонут же…       — Ничего не потонут, — строго сказал Лаукаорэ, — спускайте лодку на воду. Спасать будем.       — Кано, ты здоров?       — Здоров. У нас перед этими ежами долг. Кто, кроме них, задал такого жара Майрону?       — Мы все знаем ее имя, но вот беда, ее нет среди нас. А ежи есть.       — Дожили. Мы ловим ежей в вулканическом тумане.       — Вот и сложи об этом песню. — огрызнулся Лаукаорэ, который устал за сегодня удивляться.       — Я лучше сказку напишу, там рифмы не надо.       Ежей ловили всем флотом и поймали почти всех. Двое или трое утонули, одного просто не досчитались. Лаукаорэ понимал, что нарушает присягу и что он сам бы себя поколотил веслом за оставление службы, но… не смог с собой сладить и поплыл в Аман, оставив командование на Хильмэ.       Слишком уж ему хотелось увидеть лицо своего короля.       Государь Ольвэ был бесподобен.       — Это что?! — только и смог спросить он, когда с трапа корабля Лаукаорэ сбежала толпа ежей.       — Беженцы из Сириомбара, — ответил он со всем возможным уважением.       К чести государя Ольвэ, он достойно встретил это испытание:       — Надеюсь, сыны Феанора не придут к нам отбирать этих созданий во имя исполнения своей Клятвы. Я слишком стар для этого. Эльберет Гилтониэль, ежи! Что ты привезёшь на своем корабле в следующий раз? Моргота?!       — Если поместится в трюм, — только и ответил Лаукаорэ. Ежей сразу же облепили тэлерийские и ваниарские дети.       Перед отплытием они зашли в Тирион, и Лаукаорэ на нетвердых ногах пошел в дом, который не навещал шесть веков с лишним.       — Боюсь, ваша дочь погибла, — сказал он родителям Альмарэ чужим голосом и отдал ее кольцо.       — Как?       — При защите Сириомбара.       Он ушел, не оборачиваясь и не оглядываясь, но все равно услышал горький, полузадушенный всхлип.       Родители Альмарэ были учёные и родичи жены Нолофинвэ, они с самого начала говорили, что Моргот хочет испачкать руки и мастера Феанаро, и всех нолдор. Они запретили дочери идти в Исход, но Альмарэ никогда и никого не слушала, кроме себя.       — Выйдешь ли ты за меня?       — Выйду. Когда учитель помирится с братом.       — Мне придется ждать вечность!       — Не говори чепухи! Учитель — просвещеннейший из эльдар, он поймет, что никакой обиды и ущемления нет, и обязательно извинится. Я его знаю, он всегда так делает!       — Всегда?       — Да. Наговорит три корзины гадостей, а потом жалеет. Но пусть он сам увидит и поймет, что Моргот хочет ему зла.       Свое кольцо Лаукаорэ хотел было отдать морю. Все равно, когда Альмарэ выйдет из Мандоса, он будет другой, а уж она — тем более. Им о многом придется говорить и многое отпускать, но… он не сделал этого.       Плохая или нет, верная или вероломная, защитница или убийца, Альмарэ оставалась его невестой, а он... он дал слово. И он теперь собирался сдержать его, сколько бы веков их не разделяли.       Смерть и Мандос не изменили для него ровным счётом ничего.       Тысячелетнего ожидания не потребовалось.       …Лаукаорэ увидел ее через сорок два года.       Белерианд уже ушел под воду, и лишь три острова остались от великой земли. По волнам носились дубы и сосны, их приходилось ловить рыболовными сетями и волочь к берегу, где корабелы из фалатрим строили суда.       Валар даровали нолдор прощение и милосердие.       Помирился со многими и он сам, и вечерами слушал истории о городе Гондолине, белопенном и похожем на песню в камне, о крепости Хитлум, где всегда было светло и тепло, о твердыне Химринг, о побегах с рудников и поражении в Нирнаэт, о том, как князь этого самого Химринга за драку с какой-то из бешеных синдар получил наказание: драить Сириомбар от чаячьего дерьма, и с каждым рассказом в нем все меньше становилось глухой обиды и все больше понимания.       Наконец, кончилась война, и корабли повезли выживших домой.       В тот день только отстроенный порт заволокло туманом.       На корабль Лаукаорэ майя ввели того, держал в страхе этот мир.       — Он будет на нас влиять, — сказал Эонвэ, знаменосец Манвэ.       — Я отобрал лучших, — ответил Лаукаорэ… и который раз за прошедшее столетие не поверил своим глазам.       Среди свиты государя Арафинвэ и его дочери он увидел черноволосую и голубоглазую эльдэ. Вот только волосы ее побила седина, рука плохо сгибалась, а лицо теперь украшал шрам от рта до виска.       Он не знал, что говорить и чувствовать, но знал, что делать. Лаукаорэ рванулся к ней, что было силы.       Альмарэ прикрыла лицо капюшоном плаща и будто его не замечала.       — Желает ли госпожа Артанис со своими спутницами вернуться домой на моем корабле?       Он поразился, сколько много было в его голосе радости и боли, отчаяния и затаенной надежды.       Надежда его разбилась о твердый и спокойный ответ.       — Не отягощай себя лишней заботой. Живи дальше и забудь меня. Я не вернусь, — сказала Альмарэ и встала за спиной сына Куруфинвэ.       На Лаукаорэ она даже не посмотрела, так ей было стыдно.