Выгорание

      Книги. Сколько тепла в этом слове, сколько запаха рукописной работы, шершавого пергамента и пролитого кофе! Фитц Чивэл давно ловил себя на мысли, что испытывает к записанным историям далеко не равнодушие, как большинство жителей Шести Герцогств. Нет, его сердце горело, точно солнце, когда в руки ему попадал очередной том старинных, как мир, легенд, руки дрожали, стоило им прикоснуться к давно выцветшим чернилам, впитавшихся в старинный лист папируса. И теперь, начав писать крайне обширную историю родной страны, в особенности тех событий, что Фитц застал сам, он вдруг понял — да, это именно то, чем я хочу заниматься до самой смерти.       Нахер спасение мира. Нахер выводок Молли. Нахер Чейда и Шута, которые обязательно объявятся в самый неподходящий момент.       Черновик, разросшийся до доброй тысячистраничной стопки, из учебника истории превратился в трилогию романов о бастарде и королевском убийце, мальчишке из конюшен и будущем спасителе Герцогств. Не скрывая своего самолюбия, Фитц жадно вгрызался в чистый лист и подробно расписывал свои чувства, как выглядел Олений Замок внутри и снаружи, какого оттенка красного были не прикрывающие икры юбки возлюбленной из юности. Он почти не уделил внимания дружбе Шута и его поцелую, ибо увлечённо рассказывал, какого размера были груди Молли, сколько лошадей держал Баррич и насколько была трудна работа убийцы — хотя в итоге Фитц вырезал практически все моменты, связанные со своим кровавым ремеслом.       Дописав «Странствия Убийцы», Фитц, подозревая, о чем будет писать дальше, взялся за план «Миссии Убийцы», в будущем переименованной в «Миссию Шута». И в этот самый момент он понял, что устал тратить дорогущую бумагу на бесполезные, никому не интересные воспоминания. Нет, вдруг понял Фитц и облокотился о спинку стула. Он хочет написать нечто новое. Не ограниченное реальностью, видное лишь под призмой неиссякаемой фантазии читателя. Он долго думал над идеей романа и, когда придумал, окунулся в омут вдохновения: так появились первые несколько глав «Коридоров твоей души»… которые Фитц бросил в мусорку, а потом расплакался и скрылся с бутылкой абрикосового бренди в неизвестном направлении.       В Ивовом Лесу, где жили и не тужили родные Фитца — почивший отец, его жена, которой тот изменил и в итоге заделал героя сея рассказа, черт знает какой раз беременная Молли и её ребятня, — росли красивые, усеянные шипами сине-оранжевые розы, чей дурманящий аромат обязательно приманивал животных. Фитц выходил на охоту, где больше всего росло таких чудо-цветочков и без видимых усилий расстреливал оленей, лосей, куропаток, однажды даже увидел стаю лис. Мастерская полнилась обработанными шкурами, печь всегда была занята жарящимся мясом. В общем, прекрасная полянка. И туда Фитц и пришёл в поисках вдохновения. Он лёг на нагретый летним солнышком цветочный ковёр, вдохнул сладкий запах, чего делать не следовало, и заснул — точнее, провалился в беспамятство.       Наш герой был чертовски тупым.       Его будто срубило ударом топора. Фитц влетел в воронку концентрированной тьмы, тьмы, за которой расцветали краски, полыхали радугой перламутровые звезды и взрывались планеты. Он, окрылённый запахом — самым лучшим на свете, стоит сказать, — пересёк горизонт событий и погрузился в иной мир…       Он узрел истину. Он узрел то, чего так не хватало его истории.       Когда Фитц проснулся и стремглав, ударяясь о каждое дерево, помчался домой, Молли, которая смотрела в это время из окна и держала их новорождённую, сосущую карандаш дочь, мысленно воззвала к Шуту. По собственному опыту эта уставшая от жизни женщина знала, что только Шут мог вытащить шило из задницы её муженька. Фитц достал из мусорного ведра пожелтевшие, облепленные пылью «Коридоры» и стал в спешке переписывать, пока воспоминания о чудном сне были ещё свежи. Он знал, всегда знал, что у этого романа есть своя предыстория, и что герои — не люди вовсе. Он знал, что это прекрасные драконы. Знал, что у них свои трагедии и конфликты. Фитц стал переписывать, ибо понимал — старый вариант не годится, а отрывки оттуда, самые удачные, можно поменять местами и использовать.       «Это снесет крышу даже Старшим, царство им небесное», — ехидно улыбаясь, думал он.       Несколько дней работы пролетели незаметно разве что для самого писателя. Он расписывал увиденное в наркоманском трипе, а потом, сверяясь, писал, так сказать, вольное продолжение истории. Во-первых, решил Фитц, нахер костенеющий, соответсвенно, умирающий стереотип о единственно верной любви — утонченной даме в беде и прекрасном принце с пылающим мечом. Во-вторых, Фитц послал на все три буквы некоторые события из «оригинальной» истории, нашёптанной розами. Он беспощадно разделался с доброй половиной героев: ослепил, сломал шею, продырявил стрелой, переломал крылышки и разбил сердце. О да. Идеально. Так на свет появилась «Драконья кровь» — книга о запретных отношениях, о пути к счастью (в буквальном смысле), об огромном мире песков, тропик, морей, болот и затерянных королевств и, самое важное, о страданиях.       Но на полпути, когда первая часть романа была практически закончена, что-то произошло. Фитц вырезал одну сюжетную линию, собирался вырезать вторую, и вдруг понял, что не знает, о чем написать в предпоследней главе. Целый день он потратил на поиск вдохновения, однако оно ускользало как мышь от охотящегося кота. Фитц отчаялся: он сел посреди своего просторного кабинета и снова расплакался.       В тот же день приехал Шут.       — Спасибо, что позвала, — сказал он Молли, которая кормила кроху Би грудью. — Давно хотел посетить своего возлюбленного.       — Даже не знаю, чему удивляться, — пробормотала свечница, нахмурившись. — Что ты услышал мои мысли или что мой муж — твой возлюбленный.       — А не все ли равно?       — Пожалуй, да, — согласилась Молли. — Я живу с Фитцем. Мне давно нужно перестать удивляться.       Шут согласно кивнул и с вопросом во взгляде глубоких янтарных глаз уставился на осыпающийся потолок. Кто-то истерично бился головой.       — Это… — начал было он.       — Ага. Поможешь ему дописать рассказ — взамен свяжу его и позволю трахнуть.       — Договорились!       Фитц опустошил уже третью бутылку, когда старый друг, будто тень, вошёл к нему. Мужчина лежал на полу, окружённый разбросанными листами, и читал выученные наизусть строки. Сколько идей на будущее, и все коту под хвост из-за какой-то тупой главы! Ну как так? Что за кара, за какие, извините, грехи? Фитц шмыгнул носом и, встав на трясущиеся ноги, добрался до стола — там все ещё покоился план. Увы, Фитц был плохим писателем, и поэтому не знал, что, садясь за план, ты должен понимать своё произведение от и до. Ты должен знать, что, когда и почему произойдёт, какие события наполнят каждую главу и к чему все приведёт в конце. Поэтому план представлял собой лишь набросок на одну половину страницы. Однако он уже пестрел кровавыми сценами и психологическим ужасом. «Драконья кровь» так и говорила: «Убейся».       — Шут? — услышал Фитц шаги за спиной. Голос его звучал устало, но довольно. — Как хорошо, что ты пришёл! Глянь сюда. Молли отказывается это читать, а Неттл прислала первый драфт в тот же день, как я отправил его ей. Би нихренашеньки не понимает, то оленье чучело над кроватью — тем более. Может, ты прочтёшь, скажешь, как тебе?       — С удовольствием, — Шут натянуто улыбался. Глаза его бегали по первому абзацу, потом по второму. Шуту захотелось умереть. Он не знал ни одного из героев, но так им сопереживал, что всей душой желал сдохнуть и себе, и им. Потом пальцы его потянулись ко второй главе. Из прекрасных глаз брызнули слёзы. Он отбросил конец главы и расплакался, шепча, что прекрасно понимает чувства главной героини. А потом закричал: — О Фитц, за что ты так с выдуманными дракончиками?! Что они тебе сделали?       Фитц довольный захохотал — смех истинного злодея, — и похлопал Шута по хрупкому плечу. Шут оттолкнул от себя этого монстра, отпрыгнул, а Фитц заговорил:       — Это ты только начал, Любимый! Читай!

***

      Два мучительных месяца, проведённых с самовлюблённым нытиком, адептом культа пчёл и их мелкими чудовищами, не прошли бесследно: Шут исхудал ещё сильнее, перестал шутить и даже забыл, за что влюбился в Фитца. Он заходил в кабинет бывшего убийцы, читал по главе, перечитывал, с произраставшим в душе, точно ежевика, садистским удовольствием и ненавистью к ужасному слогу. Он говорил, что не так, и вскоре первая часть была завершена, со скрипом, с треском, с ревом водопадов слез. Но Фитц не стал останавливаться и взялся, пока вдохновение ещё жгло массивную мужскую грудь, за продолжение. И завис.       Снова.       — Я не знаю, как им выпутаться, — в очередной раз произнёс Фитц и заплакал. Даже Би, подумал Шут, глядя на него, не смогла бы произвести подобные звуки. Плечи Фитца тряслись, спина, выпирающая из наспех натянутой рубашки приёмного сына (Молли мало шила для мужа, а сам писатель был слишком ленив, чтобы взяться за иголку и нитку), покрылась мурашками.       Какой абсурд здесь творится!       Шут устало вздохнул и, притянув ребёнка во взрослом теле к себе, обнял. Его тонкие бледные пальцы запутались в сальных волосах, щеку царапнуло небритое лицо, но Шут лишь сильнее прижался к Фитцу.       — Ну все. Ну тише, тише, — мямлил он, успокаивая писателя. Вскоре в комнате воцарилось нестройное молчание, ибо его, бывало, прерывало тихое всхлипывание. Потом взял заполненный лист, зачитал пару написанных строк, и улыбнулся. Впервые — искренне. — Неужели у тебя произошло что-то хорошее? Все так… спокойно. Умиротворенно.       — Переверни лист, — порекомендовал Фитц. Шут, к собственному несчастью, так и сделал.       — А. — Теперь я не знаю, что дальше.       Бледнолицый человек нахмурился, почесал голову, ака обезьяна, и сказал честно, потому что только правда могла бы спасти положение. Он прочитал отвратительный своей подробностью анализ человеческой… простите, драконьей психики, и то, как каждая сущность в отдельности реагирует на утрату. Сдавило живот, как от изжоги, тело пробил озноб. Шут бы заплакал, терзаясь вопросами:       «Как ему только пришло это в голову?».       «Что за хрень я сейчас прочитал?».       «Какой туалетной водой пользовался Фитц?».       Но нет. Правда, только правдивая правда, честная честность, искренняя искренность.       — Тебе нужно взять перерыв, — кивнул Шут. — Пожалуйста, Фитц. Или замучаешь и себя, и драконов.       — Но я этого и добиваюсь! — наш герой отпрыгнул, как от ливня раскалённого металла, и взорвался: — Неужели ты не понимаешь, насколько важно мне закончить все к сроку и продемонстрировать публике?! Как мне важно… важно… не знаю. Важно, чтобы мне сказали: «О, как волшебно, как драматично! Вы — настоящий чтец людских душ, и никакая Робин Хобб вам в подмётки не годится!».       — А кто такая Робин Хобб? — недоуменно спросил Шут.       — Черт её знает. Там ещё был Стивен Кинг, но он, скорее, исследователь американской поп-культуры. И нет, я не знаю, кто такой Стивен Кинг, что за Америка и что это за слово — поп-культура.       Шут заподозрил любимого в злоупотреблении цветами, которые он нашёл два месяца назад.       — Дорогой. Тебе нужно отдохнуть. Собраться с мыслями, набраться сил. Мы можем прогуляться. Лето в самом разгаре, осенью ещё не пахнет. Чувствуешь?       Фитц прислушался к ласковому пению воробьев и трели капающих остатков дождя с листьев. Там, за окном душной комнаты, цвела жизнь, и в то же мгновение носа коснулся тонкий, но острый, как лезвие меча, запах кошеной травы, а за ним — густой и заставляющий испытывать голод аромат свежеиспеченного хлеба.       — Может, ты прав…       — Конечно, я прав, идём!       И «Драконья кровь» застопорилась.

***

      Шута впервые с момента его прибытия выпустили из этого проклятого дома. Молли отдала ему ключ, проводила Фитца лживой улыбкой, а у самых ворот Джаст догнал мужчин и вручил Шуту клочок бумаги. Он вскользь прочитал написанное: «Выводи его почаще. Стоило двери за вами закрыться, дышать стало легче». Шут не мог не согласится, что, покидая места, где успела побывать их дружная команда, всем становилось спокойнее.       Зайдя на рынок, каждый закупиться пакетиками джамелийского чая и печений, привезённых то ли из Бакка, то ли из далёкой Калсиды. Шут подобрал Фитцу сине-белый плащ с изображением атакующего медведя (по его мнению, Фитц был очень похож на медведя — даже больше, чем на волка), а убийца в ответ обещал случайно наступившему на ногу Шута торговцу отрубить по пальцу и пустить по морю до самого Удачного, откуда был родом тот идиот. Иными словами, они хорошо провели время. Фитц очистил разум: теперь его не отравляли мысли о невозможности закончить творение всей своей жизни и тысяче недочетах, найденных при перечитывание. Шут проветрился и почувствовал, что вновь готов изливать слезы за несчастных дракончиков.       День подходил к концу, и день этот был хорошим.       Молли поблагодарила Эду, что уберегла от тяжкого преступления, и свечница не сожгла рукописи мужа в его отсутствие. Она тихо вышла из кабинета, призрачной тенью скользнула по лестнице и спустилась на первый этаж. Довольные, раскрасневшиеся от вечерней прохлады друзья раздевались. Фитц красовался перед Би приобретённым плащом (малышка оценивала его исключительно на вкус), Шут хрустел печеньем, когда Молли произнесла:       — Вы такие милые вместе. Может, поцелуетесь?       — Что ты, Молли, — расхохотался Фитц. — Я только тебя люблю.       Молли, которая вышла за него замуж только ради детей, фыркнула с довольной улыбкой:       — Ты такой милый.       — Ага, — с этими словами, любовно обняв Шута за плечи, он потащился на кухню. Друг отреагировал на ситуацию странно. Он вроде и погрустнел от слов Фитца, и развеселился от подкола Молли, и сильнее вцепился в своего придурка-писателя. Они были словно пьяные. Качались, как пьяные, смеялись, как пьяные. Наверное, свежий воздух полон алкоголя или он и есть алкоголь. Эта мысль стукнула Фитца внезапно, и он, пока не забыл, перенёс её на бумажное полотенце.       За всю ночь, что они говорили, ни разу не поднималась тема «Драконьей крови». Нахер эту «Драконью кровь».

***

      Через неделю Фитц снова изнасиловал стол своей прочной, как наковальня, головой. Шут проснулся от шума за стеной и перепутал богов, в которых за время странствий уверовал. Молли, приведшая домой клиента, тотчас выгнала его со словами, что её слепой отец опять захотел в туалет. Неттл, которая приехала погостить, развернулась у самых ворот, вновь оседлала лошадку и понадеялась сегодня же вернуться в Олений Замок.       Когда стол вымотался и раскололся, Фитц взялся за стену: она молила отпустить, обещала, что простит все козявки, которыми он помечал её, но Фитц не слушал. Стена трубила о помощи. Когда сил не осталось, она покрылась трещинами, и голова убийцы неожиданно оказалась в комнате Шута. Тот лежал, закутавшись одеялом и закрывая уши подушкой. Из своеобразного кокона раздалось животное шипение, и нечеловеческий голос произнёс:       — Что опять?       Фитц сплюнул крошку. Пыль и куски камня посыпались с его волос на ногу Шута.       — Я бездарный писатель. Даже не так. Я бездарный человек.       — Сказал человек с Даром, — шепнул Шут, чей сон был прерван таким диким способом, и отправился в Подкроватноляндию, чтобы отыскать свои вещи. Фитц смотрел на него, ища в каждом изгибе худого тела сострадание. Шут почувствовал его взгляд, поднял глаза и спросил: — Что? Сейчас приду.       Так Шут и Фитц научились разговаривать с друг другом, не выходя из комнат. Когда гость, вежливо постучав, вошел, он с ужасом узрел причинённые разрушения. Но писатель, как ни в чем не бывало, сидел у погибшего стола, и над чем-то напряжённо думал. Кажется, удары головой возымели эффект. Шут вспомнил обещание, данное Молли, и сосредоточился на цели. Серьезно нахмурил лицо. Выпрямился. Поинтересовался, не нужно ли Фитцу чаю.       — Да, — коротко ответил он. Шут хотел уже уйти, но тут, остановился, хотя не видел, как Видящий махнул рукой. — Стой. Сюда. Иди.       Как послушная собака, он поплёлся к Фитцу. Фитц же, вытянув измазанный чернилами палец, ткнул в исписанный лист. На желанных губах расцвела яркая улыбка.       — Что думаешь?       Шуту пришлось несколько раз перечитать тяжело разбираемые мелкие буковки, складывающиеся в нагроможденные, безвкусные предложения. Наверное, будь и моя история, думал Шут, подобным романом или рассказом, и если бы о событиях этих дней написал Фитц, абзац, кой запечатлел нынешний момент, звучал так:       «Шуту пришлось несколько раз перечитать тяжело разбираемые мелкие буковки, складывающиеся в нагроможденные, безвкусные предложения. Наверное, будь и моя история, думал Шут, подобным романом или рассказом, и если бы о событиях этих дней написал Фитц, абзац, кой запечатлел нынешний момент, звучал так…».       — Как драматично, — произнёс наконец он. — Но почему…       Фитц был доволен реакцией Шута: затаенной болью, позеленевшим лицом. Ком подкатил к горлу, когда писатель рассказал ему о планах на ближайшее будущее героев.       — Понял?       — Понял.       Видящий любовно поцеловал обломки стола и пошёл прочь. Но на полпути обернулся. В коридоре, разбредаясь по стенам, сияли лучи отражённого солнца, а вокруг них густели тени. Фитц казался причудливой зеброй, черно-золотой.       — Я так счастлив, — сказал он. — Я так рад… Кхм, что ты мой читатель.       За завтраком Шут ничего не съел. Он думал над словами возлюбленного, и Молли, подметив растерянный вид своего узника, потрепала по плечу и долила чай в полупустую чашку.       Дни сменяли дни. Он без былого упорства выполнял свою часть договора. Фитц почти не появлялся. Запираясь в кабинете, он, бывало, забывал о существовании календаря. Лишь Шут, которого Фитц звал на выручку или когда желал посмаковать новое изображение шока, напоминал ему, какое сегодня число.       Кажется, все приходило в норму.