your limunous eyes (2.0 ver)

      Бешеный, абсолютно неконтролируемый ритм сердца заполняет все тело и верно отдается до самых пят эхом. От напряжения начинает закладывать уши, и ориентироваться в пространстве получается еще хуже. Эзоп знает — охотник где-то рядом. Фотоаппараты, расположенные по всей карте, словно следят за ним, сохраняя его образы в двух измерениях. Будто Джозеф может наблюдать за ним: каждым неловким движением, вечным дрожанием рук и промокшей почти насквозь одеждой, боязливо прищуренным взглядом. От налипшего к обуви снега начинает становиться только холоднее и приходится постоянно переступать с ноги на ногу. Это последний шифр, но бальзамировщик здраво оценивает свои шансы — охотнику известно, где скрывается последний выживший. В схватке с Джозефом шансов выйти живым нет.       Маленькие снежинки, легко кружась, падают на то и дело сползающую с лица маску, мягко ложатся на пряди серых волос, оставляя на них слабый влажный след.       Удар резкой болью приходится по бедру, и боль пронзает. Все тело мгновенно, и Эзоп падает на колени, обхватывая руками стремительно краснеющую в области раны ткань.       Эзоп может поклясться, что чувствует горячее жжение от снега, в который он падает, зарываясь в почти заледеневший твердый снег выставленными вперед руками. Он делает это неосознанно, скорее, как попытку смягчить падение. Получается отвратительно. Теперь от мелких ссадин ладони саднит, и хочется скорее прижать их к груди в попытке согреть. Вместо этого он чувствует с силой прижимающую к земле подошву, верно продавливающую каждый позвонок. Эзоп, до боли жмурясь, поворачивает голову и последнее, что успевает разглядеть — ослепляющие яркостью голубые глаза фотографа.       Восемь.       Семь.       Шесть.       Пять.       Четыре.       Три.       Два.       Один.       Стены гроба не кажутся холодными, несмотря на то, что их явно облепил навалившийся снег. Они разгоняют кровь по телу бальзамировщика, возвращая тепло в почти обмякшее от обморожения тела, с осторожностью залечивают несовместимые с жизнью раны. Эзоп делает первый спокойный вдох впервые за весь матч. Он еще не полностью изучил механизм работы гроба, как самостоятельного функционирующего организма, но, если эта конструкция имеет сложную нервную систему и умеет понимать эмоции — она определенно чувствует, насколько Эзоп ей благодарен.       Дверь гроба беззвучно открывается, но бальзамировщику не дают даже шелохнуться: острие находится в паре сантиметров от грудной клетки. Этот холод можно почувствовать, наверное, даже ощутить на кончиках пальцев, и то, как он пронизывает до самого сердца — ни с чем не сравнимое ощущение.       Но сзади больше ничего нет: гроб растворился. Эзоп не находит в себе сил поднять взгляд и встретиться им с взглядом охотника. Нет. С взглядом Джозефа. Сзади — пустота, и выжившему хочется рухнуть вниз, упасть.       Но Джозеф не заносит саблю победным ударом — медленно, будто боится спугнуть, убирает оружие в ножны.       — Будь послушным хотя бы сейчас, Эзоп, — со всей вычурной, будто нарочито смягченной трижды, нежностью говорит Джозеф. Нет, не говорит — просит. И почти незаметно кивает в сторону небольшого бетонного строения.        Двинуться страшно. Страшно же и остаться стоять.       -Пожалуйста, Эзоп, — болезненно продавливая слабые места бальзамировщика, повторяя его имя, шепчет фотограф, вглядываясь во все еще опущенные вниз глаза.

-

      Джозеф еле заметно хмурится, когда Эзоп в очередной раз намеренно увиливает от его прикосновений. Конечно, его когти отрасли и могут приносить некоторую боль (но разве она когда-то пугала Эзопа в отношениях с Джозефом?), но он мог бы сказать об этом вместо избегания? Дело в чем-то другом?       — Что не так, скажи мне, — совсем немного обеспокоенным, но выдержанным голосом спрашивает охотник и приподнимает голову Эзопа за подбородок. Заглядывает в серые, почти бесчувственные глаза.       — Когда я с тобой. Я чувствую, будто совершаю ошибку.       Слова не лезут — их буквально приходится выдавливать из себя, отчего бальзамировщик словно беззвучно скулит.       — Мне правда нравится, — Джозеф надавливает под самой челюстью, почти на подъязычную кость, вынуждая Эзопа запрокинуть голову, — нравишься. Ты.       Охотник размашисто проходится по выпирающему кадыку, опаляя еще прохладную кожу горячим шершавым языком. Он почти царапает, и Эзоп еле сдерживается, чтобы устоять на ногах.       — Но каждый. Раз, — рвано выдыхает выживший, — ощущение, что на. На самом деле ты не, — Джозеф припечатывает раскрытую ладонь ко рту мужчины, заглушая его слова. Бальзамировщик пытается увести голову, руками пытается дотянуться и договорить, но его хватают за запястья. Заводят их над головой и не дают шанса выбраться.       Холодный. Наверное, холоднее, чем укрывший здание над ними снег. Джозеф на секунду останавливается рассмотреть его: легкое свечение, исходящее из уголков глаз, мешает полноценно сфокусировать взгляд, и Эзоп в ответ старается рассмотреть его зрачки. Жмурится, искренне веря, что где-то за слоем пелены, находятся они.       За слоем неправильно понятых фраз прячутся и Джозеф с Эзопом. За невероятно высокими горами и на дне самых темных морских глубин, сразу за вон тем поворотом и тем дальним перекрестком, где-то дальше. Не здесь. Эзоп хотел бы, чтобы Джозеф на него не злился, чтобы повзрослел и принял правду, продолжил жить настоящим. Джозеф хотел бы, чтобы Эзоп был только его, и они были вместе. Хотел бы не слышать глупых отмазок от встреч ночью у особняка.       Хотел бы быть вместе.       Эзоп хотел бы быть один.       — Прости меня. Я не должен был, — убирая руку, Джозеф делает несколько неуверенных шагов назад. Бальзамировщик молча понимающе кивает, облизывая пересохшие губы, — Могу я сделать твой снимок на память?       — Конечно.       Он молча отходит и начинает настраивать камеру, а Эзоп только сейчас удивленно замечает, что все это время сзади стоял фотоаппарат. Они смотрят друг другу в глаза, и Эзоп замечает наполняющиеся влагой глаза охотника. Но характерный звук щелчка раздается быстрее, чем бальзамировщик успевает о чем-то подумать. Вспышка ослепляет его и последнее, что Эзоп вынужден услышать, звучит на грани срыва и отчетливо готово рассыпаться крахом перед ним:       — Если сможешь, однажды прости меня, — Джозеф утыкается искривившимся от слез лицом в фотоаппарат и достает готовый снимок.