Федерация – Восток

Саша искренне, до выучено-привычной за века аритмии любил воплощение Москвы. Уверенно знал, что с такой историей, как у них, могут соревноваться разве что Тверь и Великий Новгород: хотя бы потому, что они находятся в браке дольше, чем он, Саша, живет. Он очень дорожил приятными воспоминаниями, которые Миша из века в век ему дарил, и со временем научился любить даже те, которые еще недавно мечтал забыть: вспоминать их 20-ый век было страшно, иногда, казалось – физически больно, но его психотерапевт сказала, что если они с Мишей пережили это, то будут готовы к абсолютно любому удару и потрясению, которые в их историю, как в великолепный гобелен, может вплести судьба. Саша действительно очень любил Москву – бесхитростно и с простотой, которые могли родить только едва преодоленные ими на протяжении нескольких веков трудности. А вот его любовь к Москве, как к городу, была… ну, не столь всеобъемлющей. Не поймите его неправильно и не спешите обвинять в государственной измене: Саша, когда приезжал в Москву, часами бродил по городу – иногда один, иногда в компании Миши – дивился непредсказуемости планировки и хаотичному смешению архитерктурных стилей, которые лишь подтверждали древнюю, преисполненную событиями историю города. С интересом слушал Мишу, когда он, приобняв Питер за плечи на Красной площади, рассказывал ему те истории о Кремле и окрестностях, которые не всегда было можно найти даже в самых жадных до деталей книгах: только Москва знал, какие из них и правда были легендами, а какие - реальностью, так как воплощение им он видел сам. Саша, у которого и так с ориентацией в пространстве было не очень, разумеется, много раз терялся, когда ходил в одиночестве в окрестностях Китай-города и дальше, в сторону Трехсвятительского, попадал в темные, тесные проходы между домами, которые вели к крохотным, ветхим церквям, странно заброшенным почти в центре города, и при этом увлеченно представлял, как на извилистых, узких улочках старой Москвы в 15-ом, 16-ом веке кипела жизнь, и иногда искренне жалел, что он сам эти времена не застал. Чего Саша понять не мог решительно, так это недавно приобретенная Мишей любовь к небоскребам. С детства привыкший к малоэтажной, изящной архитектуре Питера, где на каждом доме в богатом убранстве фасадов были спрятаны тайные, иногда лишь ему понятные символы и метафоры, застывшие в гипсе, Саша пытался, правда пытался разглядеть в бездушном, сине-сером стекле индивидуальность, изюминку, которую видел Москва. Но в итоге находил в башнях лишь положенную столице статусность и какую-то осовремененную версию сталинского ампира, который размахом, конечно, удивлял, но этим же гигантизмом и не самыми приятными историческими ассоциациями заставлял втягивать голову в плечи. (Изюминка, кстати, была, просто ее было достаточно сложно разглядеть: надпись "Выше только любовь" пряталась на крыше башни "Око", надежно укрытая от глаз не знающих о ней спинами других зеркальных небоскребов. Москва знал и сначала подумал, что более явного клише не видел давно, а потом странно сжился с этими буквами, как парижане, которые тоже ненавидели Эйфелеву башню поначалу.) Саше-то и свой Лахта-центр в нужное время суток и при нужной погоде казался какой-то твердыней империи зла, прям как из мультиков, которые вынужденно смотрела Казань, усадив себе на колени малютку Иннополис. По иронии судьбы, именно на 93-ем этаже башни "Федерация - Восток" Саша сейчас и стоял, наблюдая, как во тьме поздних сумерек далеко-далеко внизу под его ногами зажигаются и перемигиваются друг с другом огни ночного города, сплетаясь оранжевой паутиной дорог и охватывая шпиль дома на Котельнической набережной. Саша приехал в Москву еще в пятницу днем, ради удобства: в понедельник было ежегодное собрание городов - административных центров, проходящее, разумеется, в Москве, а по традиции провести выходные в компании Миши очень хотелось, хоть и немного не так, как это происходило обычно. (К слову, огни за окном – единственное, что в комнате было из источников света. Центральным освещением Миша пренебрег, и повисшая в апартаментах атмосфера, как в дорогом, уютном клубном баре после полуночи, Саше даже нравилась.) Занятый своими мыслями, отголосками воспоминаний и впечатлений, которые навевали ему ноябрьские московские сумерки, Саша, конечно же, не замечал, с какой нежностью, теплотой только Питера достойной и лишь ему предназначенной Москва, стоявший у его плеча, оглядывал его сосредоточенный профиль и с какой-то до трепета в груди приятной досадой наблюдал за его старой привычкой хмурить тонкие брови и закусывать утонченную, пластичную форму нижней губы. Очнулся Саша только когда Москва, чуть наклонившись к его лицу, быстро чмокнул его в скулу, а потом, задержав прикосновение, прижался губами к его виску. Будучи достаточно внезапно вырванным из собственных мыслей, Саша думал выразить Москве свое недовольство, но, почувствовав поцелуй у виска, быстро сменил гнев на милость и повернулся к Мише лицом, доверчиво смотря на возлюбленного снизу вверх из-под бликующих стекол очков. Миша, привыкший не терять времени, аккуратно снял с его переносицы круглую оправу, повесил очки себе на мизинец, зацепив за сгиб дужки, и, обхватив теплыми ладонями лицо Саши, уверенно, влажно поцеловал. Такие поцелуи, как правило, означали, что именно сейчас Москва ждать не хочет, готов взять инициативу в свои руки и снять с Питера столь любимую им закрытую одежду до того, как он таким неосмотрительным обращением к своей персоне успеет возмутиться. Саша, чувствуя, как от смелого напора Москвы слабеют колени, предусмотрительно ухватил его за швы пиджака у талии, легко сжав плотную ткань в пальцах, и думал, насколько дорого ему обойдется Москву этим вечером с инициативой обломать. Он свой небольшой, коварный план вынашивал достаточно долго. Не то чтобы у них сегодня была какая-то знаменательная дата или особый повод, и не то чтобы план подразумевал полный реверс их привычных ролей в постели (а из-за прошлого Москвы - никогда и не будет подразумевать), но впервые за долгое время забрать у Москвы ему по статусу (да и часто по желанию Саши) принадлежащее лидерство было волнительно, и от одной мысли тугим, тяжелым комком внизу живота собиралось предвкушающе напряжение. Саша знал, что Миша наверняка приведет его этим вечером именно сюда, в «360», под предлогом романтического ужина за какие-то баснословные, даже по меркам Питера, деньги. Надо признать, что своих рапанов с эспумой из пастернака и выбранное к ним Мишей белое вино Саша оценил по достоинству, также, как и панорамный вид, немноголюдность заведения и интимную, располагающую к разговору атмосферу засыпающего города. Однако он понимал, что гвоздем программы будет не ресторан и даже не внимательный взгляд Москвы, которым он провожал каждое движение его плеч и шеи, представляя под тканью бадлона их бледность и благородно-изящную форму, а спальня с нескромно широкими, во всю стену, окнами, на 93-ем этаже башни, почти на ее вершине. И это при том, что непосредственно живет Миша относительно далеко от Москва-сити. "Экстравагантно", подумаете вы, и будете правы. Но это же Москва. Ему по статусу положено. Поцелуями Миша плавно стек с его губ ниже, обогнув тонкоочерченный подбородок, и, придерживая шею Саши в нужном положении, для этого мягко уперевшись большими пальцами в уголки его челюсти, рассыпал поцелуи по светлой коже, считал губами попадающиеся ему на пути крохотные точки родинок, и, дойдя до основания шеи, наткнулся на воротник бадлона. Раздраженно выдохнул и, раскрытыми ладонями легким поглаживанием сбросив с плеч мерзлявого Саши кардиган, нырнул теплыми руками под водолазку, царапнув короткими ногтями впалый живот, и одним быстрым движением снял с Саши мешающую вещь, тут же приласкав языком открывшиеся его взору острые впадинки ключиц. Саша от прикосновений к чувствительной шее млел, ловил рассыпающуюся по плечам дрожь, терпеливо сносил короткие укусы-поцелуи, островками желанной боли расцветающие на его коже, а когда руки Москвы достигли ремня на его брюках, мимолетно проследив кончиками пальцев утонченный изгиб его талии, аккуратно остановил его ладони, сжав их своими. – Я хочу попробовать кое-что. – признался Москве, встретив вопросительный взгляд его голубых глаз, и, отвлекая разговором, принялся расстегивать мелкие пуговицы на его темно-синей рубашке, зная, что Миша в нетерпении и с присущей ему широтой души скорее вырвет их из петель, если примется делать это сам. Движения собственных рук хотелось провожать глазами, подушечками пальцев, щекотно оглаживая постепенно открывающуюся его взору крепкую грудь, но Саша справлялся на ощупь, сосредоточенно и уверенно держа взгляд Москвы, из вопросительного ставшим заинтересованно-плутоватым. – Если это не подразумевает распорок, плетей и кляпов, которые ты в магазине глазами облизываешь, то я весь во внимании. – произносит Миша в ответ, чуть-чуть наклонив голову к плечу и улыбаясь Саше уголками капризных губ. – Нет, не подразумевает. – подтверждает Саша, опустив глаза, чтобы достать нижние края рубашки из брюк Москвы, но тут же поднимает их обратно, открыто и немного с вызовом встречая заискивающую голубизну его радужки. – Но я хочу завязать тебе глаза. Можно? Миша щурится, от чего стрелки темных ресниц чуть заметней отбрасывают лисьи тени под его глазами, на секунду задумывается, зачем Саше это нужно, и, видимо, удовлетворенный выводами, к которым пришел, соглашается: – Это – можно. Наклоняется, чтобы Сашу поцеловать, и, перехватив его руку, привычно начинает утягивать за собой к постели у противоположной от окна стены, но и тут его Саша опережает: – Я хочу, чтобы ты сел вон туда. – произносит Питер, и вежливо, в соответствии с правилами хорошего тона, всей ладонью указывает куда-то Мише за спину. Тот через плечо оборачивается, и с удивлением обнаруживает на светло-бежевом ковре посередине комнаты, по короткой диагонали от них, стул-кресло на крепком железном основании, который до этого совершенно точно стоял у стола около двери в гардеробную. Он уверен, что когда они спускались на ужин, его тут еще не было, и в который раз удивляется умениям Саши рассеивать его внимание, когда тому это нужно. Питер, пользуясь его замешательством, деликатно берет Москву за ребро ладони, и тот позволяет ему мягкой поступью преодолеть короткое расстояние, ведя его за собой. Уверенные узкие ладони обретаются на его плечах, и ненавязчивым, но ощутимым давлением усаживают вниз, пока Миша не чувствует под бедрами сквозь брюки шершавую ткань сидения. Москва сглатывает, окидывая взглядом очертания тела Саши, и с каким-то оцепенением наблюдает, как он, чуть наклонившись ему за спину, снимает со спинки кресла предусмотрительно оставленную там темную повязку для глаз. Пока его еще не лишили зрения, жадно пробегает глазами по Сашиным пепельно-каштановым волосам, теням, которые залегли по ключицам от тусклого желтоватого света, идущего из окна, и спотыкается на широкой ленте, которую Питер держит в руках, перебирая в тонких пальцах плотную, насыщенно черную ткань. Саша склоняется к нему, будто для того, чтобы поцеловать, но обманывает: на его глаза ложится прохладный, гладкий сатин, и Москва запоздало понимает, что ему нравится эта перемена. На короткий вечер ослепленный, он не видит, как Саша медленно опускается перед ним на колени. Немного разведя его бедра, Питер устраивается между ними и, ухватившись за плечи Москвы, дотягивается до его губ, чтобы поцеловать – глубоко, обещающе. Поцелуи теплыми пятнышками перемещаются на линию его челюсти, шею, спускаясь ниже, находят яремную вену и легонько прикусывают кожу, чтобы через мгновение обнять губами, оставляя за собой красивую, фиолетовую отметину, прямо над бьющейся жизнью жилкой. Будто заявляя на нее, эту жизнь, свои права. Спина Москвы сама собой изгибается, когда Саша, оставив пару отметин еще и на его ключицах, оглаживает ладонями широкие грудные мышцы, кончиками ногтей будто случайно задевая соски. Доказывая, что прикосновение действительно не такое случайное, Саша целует куда-то туда, где, закованное в грудную клетку, стучит сердце Москвы, и обхватывает губами горошинку соска, чтобы потом легко подразнить языком, а на другую аккуратно надавливает подушечкой большого пальца, круговым движением оглаживая ореолу. Выпуская шипящее дыхание сквозь сжатые губы, Миша, чтобы успокоиться, заводит руки чуть-чуть назад и крепко обхватывает железные перекладины на спинке стула, сжимая ладони в кулак. – Молодец. – неожиданно произносит Питер, отрываясь от его груди, и легонько дует на влажную горошинку соска, чтобы та затвердела. – Я хочу, чтобы ты держал руки здесь и не отпускал, пока я не разрешу. Хорошо? Миша коротко кивает головой и сглатывает, от чего под кожей шеи выделяется остротой Адамово яблоко. Питер на секунду жалеет, что не видит выражения его ярких, небесных глаз. На самом деле, Саша думал помимо глаз завязать Москве за спиной еще и руки. Не веревкой, само собой, и даже не ремнем, а плотной, мягкой лентой, как на глазах, чтобы не оставить на его запястьях следов. В итоге решил, что хватит на вечер и одного ограничения, которое могло вызвать у Миши неприятные воспоминания: в последний раз, когда Москве завязали глаза (образно правда), на улице был 1927-ый год, а когда развязали, как тогда казалось, буквально через мгновение, он забыл 60 лет своей жизни и вскоре выяснил, что Саша его боится. Из-за чего – Миша узнал потом, когда последний всучил ему "Реквием" Ахматовой, и, хоть и корил себя за это, был даже рад, что сам этого так и не вспомнил. Миша ощутимо для рук Саши вздрагивает, когда теплый, влажный язык касается пластин его пресса. Очерчивая строгие линии пальцами, Саша языком ныряет во впадинку его пупка, наслаждаясь запахом кожи, и ведет тонкую дорожку все дальше вниз, пока ему не преграждает путь полоска ремня и брюк. Он коротко и забавно фыркает от досады сам себе под нос и даже не думает о том, как от этого звука сердце Москвы на мгновение тепло и трепетно сжимается. Звякает пряжка ремня, Саша вытягивает кожу из петель брюк Москвы, потом его тонким пальцам поддается пуговица и с тихим вжиком разъезжаются края молнии. Москва от облегчения выдыхает, чувствуя, что жесткая ткань больше не давит на потяжелевшую плоть. Саша, положив ладони чуть ниже его талии, легко тянет его на себя, чтобы попросить приподнять бедра. Когда Миша повинуется, Питер снимает с него брюки вместе с бельем, и по всему телу мужчины проходит дрожь: прохладный воздух комнаты касается его раскаленного естества, и от контраста Москва ерзает на сидении, прерывисто выдыхая. Саша, проследив языком какую-то очень по-мужски грациозную v-образную линию Апполонова пояса Москвы, в очередной раз думает, что такая красота просто не может принадлежать телу обычного человека. А потом склоняет голову и осторожно касается губами основания его члена, чувствуя, как рот постепенно наполняется слюной, а в голове распространяется приятная, вязкая пустота. Саша прекрасно знал, что оральный секс – это не всегда удобно и легко, но очень любил эту практику за то, как за считанные секунды Москва терял от нее свое хваленое самообладание. Повязка помогала Питеру сразу по двум причинам: побороть природную застенчивость перед бесстыжими голубыми глазами и сделать так, чтобы, перестав полагаться лишь на зрение, Москва чувствовал его особенно остро, каждой клеточкой тела. Приоткрыв рот, Саша скользит губами вверх по стволу, выдыхая теплым облачком на увитую венами кожу. Москва снова ерзает, сжимает зубы, нетерпеливый и изведенный желанием, Питер же сжимает ладонями его обнаженные бедра и, н а к о н е ц - т о, насаживается жарким узким ртом на его головку. Никакое самообладание и сила воли не могут остановить Мишу от того, чтобы дернуться и застонать сквозь зубы. Восхитительное, влажное тепло постепенно стекает вниз по его стволу, так, что дыхание срывается и застревает где-то в горле. Кончики судорожно сжатых в кулак пальцев отпускают спинку стула и буквально искрят желанием зарыться в Сашины волосы, надавить на затылок, получить больше, и Москва едва-едва себя пересиливает, помня об их уговоре. Сознание заволокло тяжелым, жарким туманом, мягкое давление вокруг его члена медленно и неумолимо сводило Мишу с ума. Светлые пряди, выбившись из укладки, прилипают к мокрому лбу, а Саша, будто все-таки чувствуя его тяжелую ладонь у себя на макушке, повинуется фантомному давлению, опускается по стволу губами все глубже и глубже, неспешно, давая себе привыкнуть. Уже почти касаясь носом его лобка, он скользит обратно вверх, выпуская Москву на половину, гладит языком кожу, теряет себя от терпкого вкуса, а потом вдруг обхватывает Мишу ладонью у основания и мягко прокручивает кулак, головой отклоняясь в противоположную сторону. Москву прошивает удовольствием по линии позвоночника, от поясницы до шеи, он изгибается и загнанно дышит, чувствуя, как Саша положил ладонь на его живот. Он близок, опасно близок к тому, чтобы кончить, и статическое электричество знакомо, жаждуще искрит внизу его живота. Саша, тонко чувствуя состояние Москвы, аккуратно выпускает его член изо рта, стараясь не задеть зубами чувствительную уздечку. Слыша разочарованный стон мужчины, улыбается и легко дует на порозовевшую от ласки головку, тут же ловя руками чувственную дрожь, прошедщую от паха Москвы вниз по его ногам. Встает на ноги, морщится из-за того, как плотная ткань брюк давит на полувставший член, в качестве извинений за внезапную остановку ласково целует Москву в скулу, с умилением отмечая, что от обиды тот слегка надул щеки. Думает отойти буквально на пару шагов ближе к кровати, но Миша, лишенный зрения, неловко ловит его за запястье: – Куда ты? – спрашивает, наугад повернув к нему голову, и что-то в чуть изогнутых дугах бровей и приоткрытых, искусанных губах, выдает Саше в нем легкую тревогу, вполне понятный страх в полной темноте остаться в одиночестве. Питер на мгновение вспоминает, как это было у него самого, гонит от себя непрошеные мысли и оставляет на Мишиных костяшках пару поцелуев, спеша успокоить: – Я здесь, все хорошо. Подойду к кровати, возьму кое-что и вернусь. Миша, удовлетворившись ответом, отпускает его руку, а Питер, не желая заставлять возлюбленного ждать слишком долго, подходит к прикроватной тумбочке и достает из верхнего ящика небольшую пластмассовую коробочку, которая людям с плохим зрением, да еще и в полумраке, могла бы показаться обычной упаковкой яиц, которую можно найти в супермаркете, и они бы почти угадали. Эту занимательную вещицу Саша нашел еще у себя в городе, за несколько дней перед отъездом в Москву. Еще тогда решивший, что Москву в эти выходные он немного помучает, он шел в Pink Rabbit, очень удачно недавно открывшийся в шаговой доступности от его дома, с четкой целью найти что-нибудь этакое, и удача ему улыбнулась. Учтивая продавец-консультант объяснила, что то, что он тоже сначала принял за коробку яиц, которую было весьма непривычно найти в магазине для взрослых, на самом деле набор недавно поступивших из Японии силиконовых стимуляторов. Вытянув наугад одно из шести яичек из открытой упаковки, Саша взял в ладонь небольшой эластичный мешочек, хорошо сохранявший форму яйца, и удивился тому, каким нежным, приятным к прикосновению был материал. Нащупав выемку внизу игрушки, Саша аккуратно изучил ее пальцами и, вместо ожидаемо гладкой изнанки, внутри обнаружил мягкий, извилистый, но ощутимый рельеф. Нежные ребра и выступы внутри игрушки приятно скользили, легонько массируя подушечки его пальцев, и Саша почувствовал, как по его спине вниз от затылка спустились мурашки, оставив за собой легкий озноб, тут же сменившийся жаром. Саша узнал, что внутри каждого стимулятора – свой узор, взял целую упаковку и тем же вечером попробовав игрушку на себе, чтобы удостовериться, что она понравится Москве. От оргазма, наступившего за рекордное количество времени, из головы вышибло все мысли, и Саша, довольный новым приобретением, привез его с собой в Москву. Аккуратно приоткрыв упаковку, Саша взял яичко с темно-бирюзовой этикеткой, и силясь в полумраке разглядеть надпись на ней, прочитал – Tenga Egg Surfer. Изображение и надпись подсказывали, что внутри кроется узор, который напоминает очертаниями форму плавной, закрученной у гребня морской волны. Саша осторожно разорвал этикетку, пошурвав оберткой, презрел найденный внутри стимулятора квадратный пакетик смазки и там же в тумбочке нашел любимый лубрикант Москвы. Пока шел обратно, чувствуя от предвкушения слабость в ногах, с нежностью думал, что даже в выборе смазки Миша уникален. Из всего обилия запахов и вкусов, от шоколада до экзотического личи, Миша выбрал с запахом и вкусом мёда. Чтобы дать Москве почувствовать свое присутствие, так как звук его шагов в мягком ворсе ковра почти утонул, Саша сначала аккуратно взял его за плечо, слегка размял пальцами трапециевидную мышцу, повернул голову Москвы к себе за щеку и, наклонившись, неспешно, едва касаясь его губ своими, поцеловал. Миша выдохнул с облегчением, на поцелуй с жаром ответил, потянулся было руками к Саше, желая обнять за плечи, но тут же вспомнил, что трогать его пока нельзя. Послушно вернул руки на спинку, обхватив ладонями прутья, и Саша, заметив это, чтобы похвалить, легко поцеловал его в уголок губ. Опираясь ладонями о бедра Москвы, вновь опустился перед ним на колени. Стимулятор с подогретой руками Саши внутри смазкой аккуратно обнял головку, блестящую от предэякулята. Миша от неожиданности и новизны ощущений вздрогнул, зашипел сквозь зубы и, чувствуя на головке нежное, невесомое давление, едва не забыл сделать вдох. – Саш, что это? – спросил хрипло, надломанно, с трудом подавляя в себе желание ухватиться за руку Саши, и то ли убрать, то ли заставить двигаться быстрее. – Это силиконовый стимулятор. – просто ответил Саша, и сложив обе ладони лодочкой, задвигал ими вниз и вверх, плотно обхватывая игрушкой член Москвы. Эластичный материал поддался, и, растягиваясь по велению Сашиных рук, заскользил по окружности, захватывая и дразня, как казалось Мише, каждое нервное окончание на его плоти. – Тебе нравится? Миша вместо ответа вытянул шею, будто подставляя лицо каплям дождя, и низко, задушено, будто силясь вытолкнуть из легких воздух, простонал. Обычно он Сашу таким не баловал, наоборот стремясь лично довести того до беспамятства, чтобы услышать любимые, высокие стоны. Сейчас же удовольствие было таким интенсивным, что Миша едва отдавал себе отчет в том, что делает, и сжимал ладони на спинке стула так, что металл под его руками поскрипывал. Ответом довольный, Саша, легко проворачивая кулак, продолжал мучать Мишу изощренной лаской, ощущая при этом смешанные эмоции. С одной стороны, видеть такого Москву было до одури хорошо, упоительно ощущать, что именно его прикосновения приносят возлюбленному удовольствие, от которого тот теряет голову. Но с другой стороны, Саша знал, что такого рода интенсивная стимуляция вместе с наслаждением приносит и дискомфорт от его обилия: человеческие тела на такое просто не рассчитаны, и на продолжительную, изощренную ласку начинают реагировать, как на боль, хоть и не чувствуют ее. Вот и Саша немного беспокоился о Москве: те моменты, когда он видел его настолько в удовольствии потерявшимся, можно было пересчитать по пальцам. Забыв сдерживать голос, Москва стонал, громко и высоко, очень удивляя Сашу тем, как от смеси контрастных ощущений меняется его обычно мягкий баритон. Ребристое нутро пощекотало уздечку, медленно сползло до половины длины, вернулась обратно, и Саша, почти не двигая рукой, лишь плотно, в умеренном ритме сжимал и разжимал ладонь на головке, чтобы волнообразный выпуклый узор внутри игрушки творил свою магию. Миша, дернувшись, внезапно замер, схватил губами воздух, и Саша увидел, как этот вдох объемной волной прошелся от его груди до живота, и, быстро среагировав, стянул с члена Москвы стимулятор, свободной рукой крепко пережав у основания. Он видел, как несколько раз судорожно сократились косые и прямые мышцы его живота, во всем великолепии показывая четкий рельеф пресса, но не заметил ни одной белесой капли. Миша, во второй раз за вечер лишенный оргазма, кое-как протолкнул в собственные легкие вдох, и, уронив голову на грудь, быстро, прерывисто задышал, едва заметно подрагивая всем телом. У его ключиц капельками собирался пот и, огибая крепкие пластины груди, стекал вниз по напряженному животу. Саша на такого Москву засмотрелся, внимательно рассматривая каждую деталь его образа, чтобы надежно сохранить в памяти, и поэтому от неожиданности вздрогнул, когда Москва спросил: – Саш, ты меня убить решил сегодня? Его голос не звучал зло или раздраженно, скорее просто измученно, хрипло. Саша тихонько рассмеялся, и тут же почувствовал себя за этот смешок виноватым, ну потому что смеяться над мучениями возлюбленного было неправильно. Не желая отказывать себе в удовольствии, он наклонил голову, и, все еще придерживая Москву плотным кольцом пальцев у основания, обнял губами головку, смакуя на языке ее тяжесть и сладкий привкус меда. Втянул щеки, создавая бархатистое давление, и услышал, как под крепко сжатыми ладонями Миши скрежетнул металл. Отстранился. Слишком сосредоточенный на том, чтобы считывать реакцию Москвы еще несколько мгновений назад, Саша совершенно забыл о себе, а сейчас, чуть-чуть поерзав на коленях, вспомнил, что он уже долгое время болезненно возбужден, но все еще одет. Повинуясь сильному желанию снять с себя мешающие остатки одежды, Саша встал на ноги, колени мелко подогнулись и он бы непременно упал, если бы тяжело не оперся руками о плечи Москвы. Расстегнув на себе ремень, Саша, все еще держась за плечо возлюбленного, снял брюки вместе с бельем и едва не захныкал от облегчения, когда на болезненную эрекцию перестала давить плотная ткань. Заметил, что мышцы его ног все еще мелко подрагивают, и, решив не испытывать их на прочность, тяжело, но насколько мог осторожно опустился на колени Москвы. Впервые за вечер оказавшись так близко к лицу Миши после того, через что заставил его пройти, Саша в тусклом свете, идущем из окна, немного оторопел, оглядывая его лицо. Москва краснел очень редко, а позволял кому-то кроме Питера видеть его в таком состоянии еще реже, но сейчас Саша с удивлением заметил яркий, лихорадочный румянец на его скулах. Миша дышал глубоко и неровно, как будто с трудом, отчего трепетали крылья носа, а его губы Питеру стало особенно жалко – Москва их искусал, отчего посередине объемной нижней осталась небольшая ранка. Одновременно гордясь и укоряя себя, Саша наклонился, и, осторожно лизнув ранку языком, вовлек Москву в неспешный, ласковый поцелуй, вплетаясь пальцами в его волосы, чем окончательно испортил укладку. Превозмогая нетерпение, погладил по волосам, убирая пряди со взмокшего лба, то ли чтобы успокоить, то ли пообещать, что все скоро закончится. Рукой он скользнул себе за спину, попутно проследил пальцами крепкие мышцы бедра возлюбленного, и найдя то, что искал, коротко приласкал рукой, чуть прогнувшись в пояснице и прижав естество Москвы к ложбинке между ягодицами. Дрожь, прошедшая по Мишиным плечам, передалась и ему, пробежалась вверх по рукам, поднимая на теле каждый волосок, и растворилась где-то у пупка в напряженном животе. Ощутить Москву внутри хотелось просто отчаянно, и Саша, недолго думая, стал осторожно направлять Мишу внутрь себя рукой только для того, чтобы быть прерванным: – Саш, стой. Хорошо растянут? – спросил Москва, и Питеру четко привиделись его светлые глаза, обеспокоенно и немного укоризненно смотрящие из-под пушистых ресниц. Питер старался относиться к себе и своему телу бережно, но в жаре момента иногда забывал об этом, готовый перетерпеть легкую боль до того, как их обоих захватит удовольствие. Саша еще перед ужином рассудил, что ни времени, ни сил на основательную подготовку у них после всего, что случится вечером не будет, и, уйдя в ванную под предлогом того, чтобы с дороги принять душ, растянул себя пальцами сам, чуть-чуть морщась и думая о том, что самому это делать далеко не так приятно, как если бы это делал Москва. Но забота о его комфорте Саше была приятна, и он, коротко коснувшись губами губ Москвы, ответил: – Да, не переживай. Миша то ли не поверил, то ли увидел в этом возможность слегка отомстить за себя, поднял руку, сломав запрет на прикосновения, и когда санкций не последовало, аккуратно коснулся пальцами чуть влажного от смазки по краям отверстия, попутно погладив Сашу ладонью по ягодице. Чуть покружил подушечками пальцев вокруг, лаская, дразня, а потом неспешно скользнул двумя пальцами внутрь. Саша не врал: трепетно бархатные, податливые мышцы разошлись легко, не причиняя Питеру лишней боли. Чуть изменив положение запястья, Миша легко надавил на простату и с довольством услышал, как от простого действия у Саши в груди застрял воздух. Питер опомнился, и, аккуратно снявшись с пальцев Москвы, думая, что он ему за нарушения установленного на вечер правила еще припомнит, поймал его за руку и вернул обратно, туда, где она должна быть. Вновь нащупал за спиной член Москвы и, на этот раз преград не встретив, стал медленно, осторожно опускаться вниз, давая себе время. Коснувшись ягодицами бедер Миши, понял, что опустился до конца, и заметив, как перед глазами будто в тумане расплываются красивые черты лица Москвы, напомнил себе дышать. Чувство наполненности восхитительным теплом разлилось внутри живота, и Саша, некоторое время не двигаясь и прикрыв глаза, дал себе им насладиться. Когда вновь открыл, от увиденного мысленно споткнулся: все еще лишенный зрения, Москва, как слепой котенок, видимо, стараясь лицом поймать его дыхание, дезориентированно, едва заметно водил подбородком в воздухе, от усердия беззащитно приоткрыв припухшие губы. Резко захотелось стать еще ближе (хотя куда еще-то?), и Саша, интенции не сдержав, крепко обнял возлюбленного за шею. Чувство близости, единения, в совокупности с тем, как гладко к телу Саши в объятии приникла ладная фигура Москвы, было и без того восхитительным, но Питер вдруг ощутил у пространства за ухом Миши тонкие отголоски его одеколона. Вообще, наверное, Москве, под стать образу, было положено выбирать резковатые ароматы, свежие, но Миша, модой пренебрегая, выбрал для себя сладкий и пряный: с нотками восточных специй, яблоком и кардамоном. Терпкая сладость вскружила Саше и без того поплывшую голову, приятно дополнив оставшийся на языке привкус медовой смазки, и Саша едва вспомнил, что нужно двигаться. Задавая бедрами медленный темп, Саша понимал, что долго они оба не протянут, но старался растянуть момент: отстраняться не хотелось, и Питер не стал, при каждом движении вверх и закономерно вниз, притираясь к влажной от испарины груди Москвы собственной разгоряченной кожей. Нашептывал ему на ухо что-то нежное и жаркое, что потом, вне момента, точно не позволит воспроизвести стыдливость. Москва Сашу слушал, но слов не различал – ощущений было слишком много, и каждое мысленно обрабатывать просто не получалось. На краткий миг отошедшее на второй план возбуждение вновь вернулось и напомнило о себе, будто тугой тетивой натянувшись от его груди до живота: Миша чувствовал каждое Сашино движение, остроту его ногтей на своих плечах, дыхание, которое приятно опаляло его щеку. Тяжелее всего было сопротивляться удовольствию на грани боли, которое рождало вокруг его члена давление стеночек Сашиного нутра: за вечер и без того натерпевшись, Миша от жаркой глубины его тела млел, а когда движения бедер Питера стали нетерпеливей, отчаянней, окончательно бросил попытки собирать по крупинкам рассыпающееся сознание, лишь надеясь, что на этот раз Саша будет к нему милосерден. Питер запоздало понял, что выбрал не самую удачную позу. Мышцы ног откровенно устали, бедра и голени от постоянного напряжение горели, и Саша, стараясь отталкиваться ступнями от мягкого ворса ковра понимал, что и сам скоро не выдержит. – Помоги мне, Миш. – попросил, и Москва все понял правильно. Миша, оторвав руки от скрежетнувшего металла спинки, мягко подхватил ладонями ягодицы Питера, помогая Саше поддерживать себя на весу, и, чуть сползя вниз по сидению, поставил ноги таким образом, чтобы можно было самостоятельно двигать бедрами. Когда впервые за вечер толкнулся навстречу Питеру сам, срываясь на несдержанный темп, понял, что отнюдь не уверен, что переживет этот оргазм. Старательный Саша, замечая его состояние, самостоятельно помогает себе рукой, пальцами свободной с силой впиваясь в Мишино плечо, оставляя глубокие, воспаленно-красные царапины, и пару раз сжимается мышцами вокруг его члена. Москве кажется, что именно так ощущается прикосновение к оголенным проводам. Его выгибает высоковольтной волной, пронизывает слепящим удовольствием насквозь, от голеней до затылка, Москва открывает рот и как сквозь толщу воды слышит собственный полу-крик полу-стон, которому, на октаву выше, вторит Сашенька. Как только волна оргазма гребнем накрывает все его тело, Саша думает, что ему на голову падает сама Вселенная. В последний раз судорожно поддавшись бедрами вверх и насаживаясь на Москву особенно глубоко, он на некоторое время как будто сам теряет зрение, мгновением спустя после пика обессиленно обмякая в кольце из Мишиных крепких рук. Им обоим становится тепло, спокойно и тихо. *** Где-то очень высоко над огнями ночного города, в серых и тяжелых ноябрьских облаках, начался снегопад, первый в этом сезоне. Саша заметил это, когда очнулся, казалось, спустя долгое время, и обнаружил, что все еще находится в объятиях Москвы. Смотря на его лицо, увидел, как по правой щеке, плавно опускаясь по диагонали вниз, скользят отбрасываемые из окна мелкие тени, и, удивленный необычным явлением, повернулся по направлению к его источнику. Зная, как Миша любит снег, Саша тихонько и радостно рассмеялся ему на ухо, отчего Москва вынырнул из послеоргазменной дремы. Слова из великолепно пустой головы выуживать было сложно, он лишь сонно промычал что-то вопросительное и почувствовал, как Саша снимает повязку с его глаз. Терпеливо подождав, пока Москва проморгается, Саша легонько, за подбородок, поворачивает его голову к окну. Снежные хлопья, крупные и пушистые, как обросшие инеем шмели, собирались в небольшие вихри, кружились, попавшие в воздушный водоворот, и падали медленно, неторопливо, будто понимая, что спешить им некуда, и зима в столицу все равно придет. Миша, наблюдая за их танцем, чувствовал в груди какое-то всеобъемлющее, бесшабашное счастье, давно забытое им еще в босоногом детстве на берегу Москва-реки, много-много веков назад. Миша бы и рад им поделиться, но не знает как, завороженно переводя взгляд блестящих синих глаз то на Сашу, то на кружащихся за окном снежных шмелей. Питер оказывается сообразительней, и, поймав лицо Москвы узкими ладонями, долго-долго, ласково его целует. *** На груди у Москвы, под аккомпанемент спокойного стука его сердца, Сашеньке замечательно засыпается.