Молчание богов

      К разоблачению никогда не бываешь готов. Пока ты не вскрыл все карты, пока еще можешь припрятать туз в рукаве — у тебя есть шанс. Улизнуть, сбежать от ответственности, спрятаться в конце концов. Когда ты пойман с поличным — шансов больше нет. Дилюк со всей силы оттаскивает его от лежащего на полу барда, и на мгновение Кэйе кажется, что он может попробовать выкрутиться. Притвориться вусмерть пьяным, беспомощно хлопать ресницами и надеяться, что шестеренки в голове бывшего братца крутятся медленнее, чем следовало. — Кэйа… — он слышит резкий вздох над ухом, его тело тряпичной куклой оседает в руках бармена, и Альберих внутренне напрягается, словно сию минуту ожидает кары не от Рангвиндра, а от всех Семерых сразу. Но часть Кэйи, та самая, нелюбимая, которая не позволяет ему вспоминать прошлое и напутствует на свершение великих дел, ехидно напоминает: шестерых. И Кэйа захлебывается истеричным смехом, посылая далеко и надолго придуманный минутой назад план. Секундная эйфория переполняет тело, и Альберих легким движением стирает со своего лица кровь. Он уже давно не боится быть запачканным ею, и лишь строит из себя сочувствие, когда Сахароза однажды жалуется ему на то, что не может терпеть вид крови. В алой жидкости, если подумать, есть что-то успокаивающее. Она словно говорит, эй, смотри, внутри тебя не сплошная пустота! Альбериха пробирает на еще один неуместный смешок, прежде чем он успокаивается. К несчастью, повязка тоже оказывается перепачканной. — Что ты… — над ухом проносится шепот Дилюка, и капитан млеет от знакомого голоса, — Наделал? Кажется, Рангвиндр на мгновение перестает дышать, осознавая произошедшее. Его руки, до этого державшие Альбериха, как-то обреченно опускаются, и капитан разочарованно поджимает губы, понимая, что понежиться в тепле более не удастся. Он плавно отстраняется, стараясь не смотреть на бармена — он прекрасно знает, какие эмоции может найти на этом чересчур привлекательном личике. Его взгляд больше приковывает луна, мягкий свет которой пробирается в полутемную таверну. Оно и к лучшему — Луна еще не научилась владеть огнем, способным испепелить тебя в мгновение ока. — Ты… — Дилюк стоит позади него, и это положение изначально очень опасное, но Кэйа и не думает бояться. Названный братец не из тех, кто воткнет нож в спину, скорее уж из тех, кто сделает это лицом к лицу. Кэйа снова неловко смеется, понимая, как много внутри него обиды на Рангвиндра. Как много еще крови нужно будет выплеснуть, чтобы она исчезла? — Ты убил его. Губы Альбериха расплываются в ядовитой улыбке. Так улыбаются преступники, избегающие наказания. — Отличное наблюдение, мастер, — Кэйа в изящном жесте разворачивается. Его привычный мех на плечах — в крови, белая рубашка, не позволительно широко распахнутая на груди — небрежно съехала с одного плеча, зато взгляд — цепкий и пронзительный. Дилюк отшатывается рефлекторно, и в его взоре — ничего и слишком много одновременно. Кэйа в противовес подходит на шаг ближе, чуть наклоняет голову влево, открывая взору братца аристократично бледную шею, и улыбается, все так же, как безумный. — Ты хоть знаешь, кого ты убил? — Кэйа в восхищении — он давно не видел мастера таким растерянным. Будто испуганный щенок, которого хозяева выкинули на улицу — уж Кэйе ли не знать. — Ну и кого же? — еще один длинный шаг и напряжение в алых глазах. Кэйа останавливается аккурат в паре сантиметров от почти что подрагивающей нижней губы Дилюка, прикидывает — такие же эти губы на вкус, как и в его семнадцать, когда вечера на винокурне заканчивались сладкими поцелуями, — и медленно проводит пальцами. — Это не простой бард. Он ощущает дрожь братца, и ему нравится. Он берет одной рукой подбородок мастера, немного приподнимая его — все же Кэйа вырос повыше, — и заглядывает на дно бордовых глаз. Их цвет снова напоминает капитану о крови, хотя, думает Кэйа, присмотревшись, при свете дня они будут больше тыквенными, чем порочно-бордовыми. Альберих замечает, что Рагнвиндр хочет вырваться, и с силой впечатывает его губы в свои. Он успевает прокусить его нижнюю губу, прежде чем Дилюк со всей силы влепит ему пощечину. Кажется, он неосознанно добавил в удар немного пиро — щека пылает гораздо сильнее, чем должна. Но Кэйа лишь закатывает глаза. Люку можно — решает Кэйа, прежде чем позволить миру наивного огненного рыцаря рухнуть на части. — Думал, я не знаю, кто скрывается за маской бродяжки-барда? — Ты часто выпивал с ним. — отрешенное и совершенно неуместное уточнение Дилюка, прерывает Кэйю. Капитан морщится, жалея, что братец так и не научился дослушивать истории до конца. — С Венти? Да мы были друзьями не разлей вода, не считаешь? — вопрос повисает в воздухе, и капитан ждет ответа пару секунд, но вопрос, впрочем, больше риторический, — Два нашедших друг друга собутыльника, прямо начало для хорошей баллады. Кэйа делает наигранный взмах руками, а потом в мгновение серьезнеет — подбирается, убирает плутовскую улыбку с лица и впивается в Дилюка взглядом. В таверне холодно, и мастеру кажется, что она начинает леденеть изнутри — пусть на улице и летняя ночь. Его пугает Кэйа. — А знаешь чем заканчиваются хорошие баллады? Смертью того, кто их сочиняет. — во взгляде Альбериха появляется невиданная мастером до этого жестокость, — Анемо Архонт — величайший трус. Он тот, кто заслуживал не пять сотен лет беззаботного сна, а мучительной смерти. Что же, — Альберих наигранно-удивленно разводит руками — еще один чересчур театральный жест — Он мертв. Дилюк каменеет. Дважды за сегодня. Сначала — когда он увидел лежащего в луже собственной крови Венти, теперь — когда Кэйа признался в убийстве архонта. — Но… — непонимание и неверие в когда-то родном взгляде умиляет капитана, — Зачем, Кэйа, зачем? — Потому что он обещал спасти мою страну. Видишь ли, своего слова он не сдержал. — Я не понимаю… — Не то чтобы ты должен, — ласково усмехается Кэйа. Он порывается подойди к братцу, даже если все, что получит от него — еще одна пощечина. Но не решается — ему нравится, что они стоят в паре шагов друг напротив друга — как и четыре года назад, — Но тебе, Люк, — детское прозвище бессовестно срывается с губ, — так и быть, расскажу и этот секрет. Теперь он видит ярость в глазах когда-то названного брата. Куда лучше отчаяния, или скажем, сочувствия. Кэйе приятно видеть то же чувство, что терзает и его, отраженное в глазах напротив. — Я не просто шпион Каэнрии. Я — ее принц. Мой дворец в руинах, мои люди погружены во тьму, мой язык проклят. Моя страна разрушена, Люк, и я знаю тех, кто был причастен к этому. Как думаешь, что я сделаю? В ладонях, обтянутых перчатками, вспыхивает искорка пиро. — Ты не можешь просто убивать архонтов из-за собственной вендетты! — выкрикивает Рагнвиндр, и Альберих ощущает, как гнев наполняет человека напротив, затуманивая разум. Затуманивая доброе сердце. Плавали, знаем. — Но ты же убивал Фатуи без разбора из-за своей? Почему я не могу? Чем смерть твоего отца отличается от смерти моего? Ярость в глазах напротив потухает так же быстро, как и появляется. Альберих прекрасно знает, что братец сейчас проходит ускоренный в пару тысяч раз эпизод самоненависти. Обычно Кэйа не из тех, кто давит на болевые точки, но сегодня все иначе. — Я покидаю Монд сегодня. Теперь мне здесь нечего делать. — Кэйа делает небольшой реверанс, напоминающий о временах, когда их единственный проблемой был урок хороших манер. — Ты можешь найти меня в Ли Юэ, если хочешь. А если меня там не будет, ну знаешь, — Альберих издает нервный смешок, — Есть еще пять архонтов. Он не ждет ответа от братца, и останавливается только у выхода из таверны, последний раз взглянув на лежащее тело прекрасно поющего барда. — Он был отличным собутыльником, правда. Жаль, что оказался чертовым лжецом.