谁也比不上你 [nobody can compare to you]

      Стихия бушует. Дождь свой дикий темп, казалось, не планирует в ближайшее время сбавлять, по-детски упрямясь; он упорно нападает на асфальт с яростью бомбардира, нанося многочисленный урон своими снарядами. Как огромные капли, так и их мелкие освежающие бусинки звонко отскакивают от расползающихся броскими пятнами луж, разлетаясь по сторонам – так, что немногочисленная пожелтевшая листва и вынесенный наружу инвентарь однозначно попадают под раздачу. Образовавшаяся водная стена, которую в американских блокбастерах рисуют для той самой драматичной нотки и зрелищности кадра, непроходима; далеко не каждый здравомыслящий человек решится с зонтом в такую пору выйти на улицу. «Клуб самых отчаянных» с хлипкой импровизированной защитой от непрошенной влаги и «дай Бог добежать до дома, не померев по дороге» в данной ситуации предпочитает гордо хранить молчание.       Подобные ливни в Сеуле не были какой-то новизной, – чего стоит аномалия в виде избыточных осадков и, как пренеприятнейшее следствие, потопов в конце лета – потому наученные горьким опытом прошлого службы спасения теперь более чем готовы мчаться вне времени и пространства, а инфраструктура столицы была переоборудована под стать природному ненастью.       Порой наблюдение за нескончаемыми потоками воды, исчезающими в ловко спрятанных отверстиях слива, приносило неимоверное эстетическое удовольствие (от создателей «секс – это, конечно, хорошо, но»): одно дело, правда, затаиться за прочными стенами своей обители и робко отодвигать шторку, любуясь влажными бесформенными разводами на стекле; совершенно иначе ситуация выглядит для тех немногих несчастных, что вынуждены бросать вызов необузданной стихии и продолжать своё дело. Тем, кто борется за свою жизнь с тенями в голове так же посвящается – понятие «стихия» применимо и в этом случае.       Сынмин, откровенно и с соблюдением цензуры говоря, устал. От ежедневной монотонной рутины, от удушающих мыслей больного разума, от топящих грудную клетку эмоций, от наитупейших авантюр Джисона, от самого Джисона – нужное, как говорится, подчеркнуть. Всего в жизни резко становится слишком много: людей, которым что-то нужно, взятых, когда был ресурс, социальных проектов, важных зон в карте маршрута учёбы с самыми незначительными точками сохранения – и это речь ещё не зашла об испорченном ментальном состоянии. Жизнь стала неприятно ошеломительной – не хватает праздничного колпака с дудкой-язычком и издевающегося «Сюрприз!», которое почему-то звучит, как Минхо-хён – но жаловаться не пристало, иначе попадёшь под прицел общественной стигматизации. Не принято это сегодня, обнажать свою душу и доверять кому-то свои страхи: потому что собеседник как минимум уже выгорел, и из неподавленных эмоций у него осталось целое ничего; как максимум – настолько натянут аки струна гитары, что одно «как мне всё это надоело», и тот с хирургической точностью втыкает себе непонятно откуда взятый перочинный нож в сонную артерию.       Сынмин и медицинский профиль не смогли, к сожалению, состыковаться, потому нож с большой вероятностью промажет. Прыжок с моста воспринимается с куда большим энтузиазмом, а красноречивые взгляды в сторону того, что рядом с университетом, уже начинают вызывать тревогу и опасения у окружающих.       Потому дражайшие друзья и инициируют «тусовку где-нибудь» («даже не пытайся, Чан, ты всё ещё бумер»), которая, по классике жанра, была воспринята с активным протестом, дракой и кучей обидных слов, в сердцах брошенных друг другу. И пусть по итогу Сынмин сидит у барной стойки с бокалом Манхэттена и миной, выражающей вселенскую скорбь; пусть мощные басы, от которых здание и первые круги ада сотрясаются, давят на уши, а от духоты голова идёт кругом – Сынмин честно скажет, что боролся аки волк до конца, пусть и не победного. Он готов одарить (с барского плеча!) прощением назойливого Джисона и не менее громкого Феликса, чьей дерьмовой идеей и был поход в клуб; он готов закрыть глаза на умелые махинации Чонина, которыми его выманили из комнаты; он непременно расцелует гладкие (согласно экспертному заключению!) пятки Чан-хёна, которому как всегда больше всех досталось.       Но он никогда не простит Со Чанбина, который с какого-то перепугу сравнительно недавно не доверил ему дойти до машины и взвалил на плечо, как мешок с костями – которым он, в сущности и являлся, но мир к такому разговору пока не готов. Более того, он никогда не простит того засранца, который решил, что привести Со Чанбина на их скромное собрание юных неанонимных алкоголиков будет идеей на пять звёзд. Виновник сейчас в активном розыске, но улик безумно мало, а единственный свидетель дефис жертва – сам Чанбин. Стоит ли говорить, что ни единому его слову Сынмин даже под дулом пистолета не поверит?       Речь про взаимные тёплые чувства не стоит даже начинать: она чревата как минимум взрывом двух полыхающих задниц, как максимум – третьей мировой. Сынмин всегда знал, что в нём было что-то светлое, раз он во благо человечества рот закрытым держит, а то Хёнджин заладил своё «Сын-сатаны-мин» и никак не останавливается. Сказать ему что ли, что прикол не выкуплен или пусть продолжает быть олицетворением потери веры в род людской? Сынмин, соизмерив издержки и выгоду, полученную от одного такого ехидного комментария, решил дождаться, пока тормоза откажут у вспыльчивого Джисона: куда зрелищнее получится, да и пиво с чипсами, которых обычно не хватает, как раз будут припасены.       Почему же Чанбин вызывает такую бурную реакцию отторжения? Инициатор их знакомства – читать как Бан-социальная-бабочка-Чан – недоумевает по сей день и пытается непрекращающуюся вражду с её несладкими последствиями всеми возможными средствами сгладить. Но антипатия – не какая-нибудь противная складка на рубашке, которую утюгом пригладить можно; она корнями уходит в лёгкие и организм изнутри отравляет. Всё же люди от одежды отличаются комплексностью своих чувств и наличием таковых в принципе.       Чанбин, если честно, и сам уже плохо помнит, с каких пор каждый их разговор превратился в дуэль не на жизнь, а на смерть, где каждый укол рапирой приходился на наиболее болезненные места, а выпады не прекращались даже после истерически выкрикиваемых halte со стороны рефери. Первое время это пугало: потому что настолько всепоглощающе иррациональную ненависть он к кому-то чувствовал впервые. А потом, когда атаки Сынмина стали в разы изощрённее, пришлось вопреки испугу отчаянно защищать тыл.       Нескончаемый бой выматывает, ведь оба соперника из принципа отказываются выходить на перерыв. Нескончаемый бой выматывает, ведь Сынмин с Чанбином – всего лишь люди, хоть и с разными характерами, темпераментами и понятиями о юморе. Нескончаемый бой выматывает – и рапиру в конечном счёте выбивают из ослабевших рук. Пока она, звонко отскакивая, укатывается с поля зрения, проигравшего фехтовальщика пригвождают к земле внушительным весом и холодным тонким лезвием. Жалко, что рефери и наблюдатели не дождались развязки – потому что как минимум было на что посмотреть.       Модель Элизабет Кюблер-Росс – известная в народе как «пять стадий принятия неизбежного» со всеми тождественными формулировками – обычно используется для описания эмоционального состояния неизлечимо больных или тех, кто потерял близких. Сынмин считает произошедшие в своей жизни события не менее трагичными, чем и мотивирует обращение к данному теоретическому построению. Иронизировать над тем, что он потенциально потерял себя, не хочется, потому что это над другими смешно, а над собой неприятно.       Этап отрицания наступил слишком неожиданно, потому и сопровождался рекордным количеством морального самобичевания. Малейший трепет крыльев бабочек в животе пресекался серьёзными мерами вида «выкинь этот бред из головы» и прочих приличных и не очень выражений. Румяные щёки предательски выделялись на фоне болезненного цвета кожи, выдавая смущение с потрохами. Чужая дерзкая ухмылка, адресованная кому-то другому, попадала, петляя, не туда, куда надо, прямиком в самый узенький кружочек мишени охладевшего сердца. Вот вроде и попал в цель, а вроде и в то ли место? Непонятно. Экспертного заключения от пострадавшего мы, увы, не дождёмся – Сынмин самую малость не в себе (уже довольно продолжительное время, но это детали).       И нет, это не он взгляд дольше положенного задерживает на крепкой груди, обтянутой чёрной водолазкой; это чужая грудь на него таращится во все… просто таращится. Это другое, вы просто не понимаете.       Стадия гнева, как может показаться со стороны, была наиболее продолжительная и разрушительная: её на себе не успело испытать разве что население вне столицы. Сынмин не злился громко, до драматичных вскриков (это булыжник в кое-чей огород, да, Хёнджин?) никогда дело не доходило. Он просто хмурился брезгливо, губы поджимал, и это по-настоящему было страшно. Составить конкуренцию мог разве что Минхо с его убийственным взглядом и снисходительной усмешкой а-ля «Галочка, ты сейчас умрёшь»; по степени ужаса картины и разрушительности последствий оба ожесточённо дрались за первенство.       Родители недоумевали, в чём причина такой раздражительности дражайшего и прежде непроблемного сына; приятели и особо чувствительные натуры старательно избегали провокационных тем, а друзья всеми силами пытались лишний раз не выводить на реакцию («Нет, Чонин, не вздумай, нет- да блять!»).       Любопытный факт: по скромному мнению Чанбина, настолько злой Сынмин безумно сексуален, хоть нападай и совокупляйся прямо здесь и сейчас. Самому Сынмину, разумеется, об этом знать не нужно.       У него и так проблема колоссальных масштабов: крепкая грудь, выступавшая рельефом из-под безразмерных толстовок, бесила одним своим только видом, а широкие плечи хотелось расцарапать до крови в порыве гнева. Именно. И вовсе не хотелось за них хвататься в порыве страсти. Не-а, ни за что, отвратительно.       К торгам с судьбой Сынмин приходит в очередную из бессонных ночей в ходе цепочки длинных философских размышлений. Тогда он с запоздалым потрясением осознаёт, что Чанбин – это, на самом деле, лучшее среди худших, что могло встретиться на его жизненном пути. Ну, и что, что от одного только его вида полудохлые бабочки усиленно хлопают своими дырявыми крылышками, не в силах воспарить ввысь и мучить организм изнутри? Это можно пережить. В скором времени эти бабочки перемрут, ибо наукой доказано, что в нормальном состоянии они долго не живут, а тут уже полудохлые экземпляры. Как хорошо складывается ситуация!       Да и если так посмотреть, то в принципе иметь тёплые чувства к Чанбину не так уж и плохо; спасибо судьбе, что не к тому же Джисону, из-за которого Сынмин в эту же секунду сиганул бы с моста, или Хёнджину, из-за которого произошла бы небольшая заминка – чисто чтобы беднягу не травмировать.       Чанбин, например, безумно добрый: не настолько, чтобы последний кусок хлеба отдать, но хорошенько накормить в дорогом ресторане – по его части. О его доброте прекрасно знают близкие друзья – и их взаимная забота превращается в бесконечный круговорот тепла и уюта, до противного пропитанного ванилью и прочими сладостями. О его доброте прекрасно знают все остальные – и об это каждый недобросовестный обязательно вытрет ноги. Это настолько жалкое со стороны зрелище, что Сынмину первое время было интересно, почему такой самоуверенный засранец, как Чанбин, упорно прикидывается слепым и не признаёт чужие уловки.       Чанбин уверен в себе – или, по крайней мере, успешен в убеждении окружающих в соответствующем. Возможно, это и вовсе новая форма самоубеждения из разряда «твои мысли материальны», но факт остаётся фактом: построенная долгим упорным трудом наружность казалась неприступной и стабильной. Но теперь-то Сынмин прекрасно знает, что Чанбин лишь на словах Лев Толстой, и неумело заштукатуренные трещинки в этой наружности отчётливо видит даже со своей близорукостью. Порой к дрожащей то ли от изнеможения, то ли от всхлипов спине хотелось щекой прижаться, руками талию окольцевать и ласковый поцелуй меж лопатками оставить. Никаких намёков, лишь немая поддержка – потому что Сынмин по-другому просто не умеет.       Со Чанбин вообще кладезь всего самого лучшего, о чём можно было только в партнёре мечтать; но для всех Сынмин, естественно, на дух его не переносит и с куда большей вероятностью над чужой унылой гримасой будет злорадствовать. «Твоё отчаяние – моё счастье», – дословная выдержка из его речи любого года, потому что ничего нового и более звучного пока не было придумано.       Неофициально для всего мира, страдающего от выброса гневных флюидов в атмосферу, Сынмин пересекает этап депрессии сравнительно недавно. Изменения приходятся бодрящим шлепком наотмашь; когда, казалось бы, уже привыкаешь к изнуряющим день и ночь мыслям, думается, куда ещё хуже? А вот сюда, в депрессию! Смешная же шутка?       Ни хера подобного.       Сынмин понятия не имеет, почему он вдруг решил дамбу, чувства сдерживающую, приспустить да послать в пешее эротическое общественную стигму. Будто внутри что-то с характерным треском надломилось, будто он черту какую-то перешёл, что теперь существование в этом бренном мире даётся с трудом, а сосуществование с Чанбином – и вовсе жестокая пытка. Сердце взывает к разуму с мольбами пойти наконец навстречу; оно разрывается в клочья от одного только побитого вида Чанбина, который лишь на долю секунд позволяет себе подобное проявление слабости, заслышав очередную острую ремарку. Но разум нем – потому что всё то, что сердце захлёстывает, не поддаётся никаким существующим в науке объяснениям; он беспомощен, пытается защититься, по-щенячьи щерясь в лицо угрозе. И раз так называемая угроза отступает под напором, можно продолжать гордо тявкать.       Вынести бы эти копящиеся душевные страдания на кожу в виде тонких кровавых нитей, но подобный резкий переход не был бы оставлен без внимания; да и резаться из-за Чанбина не позволяла гордость – потому что мама не для этого от коньяка на девять месяцев отказывалась.       Другое дело с моста сигануть. Такое гордость одобряет и активно поощряет. И вопящая от негодования логика со всем имеющимся профессионализмом игнорируется.       Но не сейчас же это делать? Это будет слишком просто. Пока мы тут ещё побудем, посмотрим, насколько нас хватит, каков предел, где эта точка невозврата.       Интересно же? Безумно. Сынмин всей душой любит исследования проводить; и пусть предмет этого немного не по его специальности, любопытства этот факт не умаляет, как раз наоборот.       Раз уж так хочется боль почувствовать, но и из-под орлиного взора Чан-хёна ускользнуть, то вот тебе пачка сигарет и зажигалка. Что делать – знаешь, не маленький уже, да и видел небось неоднократно. Чан-хён на такой разрушительный механизм преодоления позанимается пустословием да успокоится – и дело тут вовсе не в «старческой» выдержке.       Вспомни дерьмо – вот и оно: по всему организму проходится крупная дрожь, а пальцы в предвкушении нащупывают смятую картонку, и мания эта навязчивая глаза застилает. Сынмин успевает прикончить коктейль заранее и, звонко щёлкнув стаканом о столешницу, по сторонам оглядывается. Он со стула неуклюже соскакивает и глазами Чана ищет, чтобы подать признаки жизни и отойти восвояси.       И находит ведь.       И Чанова «старческая» выдержка ни хера не старческая, он там получше него жизнью пышет; да так, что Чонин никак насладиться вкусом чужих губ не может и первым задыхаться в чужой хватке начинает. Слабое какое-то молодое поколение пошло, но отбросим осуждение – данный экземпляр родом из Австралии просто обладает повышенными выносливостью и либидо, грех здесь не устоять. Подходить к обители публичного разврата (эксгибиционисты хреновы, давайте австралийский поцелуй прямо здесь) не хотелось от слова совсем, поэтому Чану отправляется короткое сообщение. Протискиваясь к запасному выходу, Сынмин минует беснующуюся толпу и цепко в кармане полупустую пачку сжимает. Отодвигая чёрную шторку, он на мгновение слепнет от неоновых букв «выход», но ручку всё равно дёргает и на улицу вышагивает.       О таком секретном ходе знают немногие завсегдатаи этого клуба, и он используется либо в целях «скорее домой, у-у-у, как трахаться охота», либо чтобы просто вдохнуть глоток свежего воздуха, что так необходим сварившемуся в духоте мозгу. Раз Сынмин знает о нём и стабильно продолжает пользоваться, то вполне логично, что знает и Чанбин.       Вспомни дерьмо. Какое-то чувство дежавю.       Влажный воздух приятно охлаждает разгорячённое тело и не спеша скользит по бронхам в лёгкие. Дождь легонько постукивает по шиферу навеса, удачно заполняя (не)ловкую тишину.       Не удостоив уже дымящего Чанбина взглядом, Сынмин отходит в противоположную сторону, где заученными движениями выуживает сигарету и долго возится с зажигалкой. Чанбин на серию истерических щелчков оборачивается с сигаретой между зубами и хмурым выражением лица; Сынмин, указательным и средним пальцем свою собственную обхватив, выдыхает серое облако дыма и ёжится от пошедших по лёгким искорок. Поток мыслей, куда-то мчавшийся доселе, постепенно останавливается и меркнет под дымовой завесой: с каждым глубоким затягом мозг опустошался, избавлялся от ненужного груза.       Пока Чанбин почти потухший окурок носком дорогой обуви придавливает и по сторонам озирается, Сынмин уже вторую (за раз, но не последнюю за день) сигарету готовит. Серия истеричных щелчков развлечения ради, никотиновая палочка между пальцами свободной руки крутится. Рассеянным взглядом провожается уходящий ввысь дым, а в мыслях лишь отрешённое «зажигалку надо будет тоже купить по дороге домой».       И он в упор не замечает подошедшую внушительную тень; не замечает ровно до того момента, пока из губ не выдирают тлеющую сигарету и не выкидывают её в поток дождя. Сынмин уничижительным взглядом наглеца смеряет и хочет демонстративно подпалить уже вытащенную, как та оказывается сжата в чужих руках. В завершение парада наглости Чанбин откидывает прочь почти пустую зажигалку.       Сынмин мог смириться с сегодняшним незапланированным походом; он мог смириться с тем, что там будет Чанбин. Но с подобной наглостью мириться он уже не намерен.       – Блять, шарики за ролики заехали? – возмущённо шипит он, на Чанбина с невъебенно высоким градусом злости смотря. Будь та чем-то видимым, непременно молнией прилетела бы засранцу в затылок. – Кто тебя просил тут вообще отсвечивать?       – Уже не могу выйти на улицу? – Чанбин отвечает удивлённым хмыканьем, руками в бока упираясь. – Ты с каких-то пор запатентовал этот козырёк для личных перекуров? Интересное заявление, конечно, ничего не скажешь. Спасибо, что хоть уведомил.       – Хоть как паровоз удымись себе – меня не трогай, ради всего святого. Нет необходимости строить из себя заботливого хёна, когда об этом никто не просит.       – А когда попросишь? Когда с университетского моста прыгнешь?       Сынмина будто ушатом воды окатывает, и фантомное чувство холодка прокатывается по всему телу; он за кривой усмешкой пытается скрыть неприятное ощущение, зудящее где-то в грудной клетке. Сигареты впустую потрачены – а ведь они были добыты ценой величайших усилий. Потеря из потерь!       – Можешь не волноваться, к тебе приползу в самую последнюю очередь, – находит в себе силы на максимально едкий ответ, а руки на груди скрещивает и наотрез отказывается в омуты тёмные смотреть. Наверняка там, на их дне, сейчас плещется беспокойство колоссальнейших размеров, что Манхэттен и целое доселе съеденное ничего определённо найдут свой путь наружу. Рубашку крутую – Хёнджинову! – пачкать не особо хотелось, это чревато не самыми приятными последствиями.       – А, может, я хочу, чтобы ты первым делом обратился за помощью ко мне?       Финита ля комедия. Приплыли. Бобик сдох. Доигрались. Вашему внимание описание ситуации на любой вкус и цвет. Пожалуй, Сынмину импонирует третий вариант – он чувствует себя не лучше этого метафорического Бобика и очень-очень хочет так же.       Он давится воздухом в попытке сдержать истерические смешки, что застряли где-то в горле. Попытка проваливается с громким треском.       Чанбин честно ожидал всего, что угодно – получить затрещину, в солнечное сплетение, быть оплёванным желчью, которой в человеке напротив были фабрики нескончаемого производства. Вот это, конечно, образцовая экономическая модель; такая идеальная, без кризисов всяких, у которой товар непременно найдёт своего покупателя. В Сынмине всегда было что-то от успешного бизнесмена.       Истерические нотки в голосе услышать – последнее, чего можно было ожидать.       – Я тебя умоляю! После того, как мы глотки перегрызть друг другу готовы?              – Не я всё это начал.       – Но активно всему этому способствовал. Можешь даже не пытаться снять с себя всю ответственность.       Чанбин вздыхает с хорошо слышимой досадой; вздыхает настолько глубоко, насколько возможно, дабы дать себе время на ответный укол в нескончаемом бою. Желание позорно капитулировать противно свербело, пытаясь перекричать активный мыслительный процесс.       Сынмин из-за громкости чужого дыхания и неотрывного изучающего взгляда начинает раздражаться. Это видно по сжатым губам, по переплетённым друг с другом пальцами, которыми он иногда пощёлкивает; наконец, по ожесточившимся чертам лица, которые не заметить нельзя. Ему жизненно необходима сигарета, иначе он этот разговор не вывезет – про жизнь можно и не говорить.       В любой другой ситуации любование горячим злым объектом обожания было бы оправданным; но, когда он ведёт себя, как мудак последний, не до созерцания преобразившихся черт. Не заметить этот плотоядный взгляд в сторону по-прежнему сжатой в руке сигареты невозможно; потому она тоже под дождевой поток летит, без дальнейшего комментирования действий.       – Я не понимаю тебя, Сынмин.       Выходит честно и прямолинейно. Чанбин принимает тяжёлое решение закончить затянувшийся поединок и остановить этот порочный круг. Они уже достаточно осквернили друг друга.       Вес пригвоздившего к земле фехтовальщика исчезает – как и рапира, утыкавшаяся кончиком прямо в горло. Во взгляде, сокрытом под фехтовальной маской, сквозит непонимание: он недоумевает, почему соперник не решается довести начатое до конца.       Так и хочется крикнуть вдогонку: «Добивай, вперёд! Вот он я, уязвимый как никогда. Чего ты медлишь? Разве не этого ты добивался?»       Поединок был честным, и раз он проиграл, то должен безропотно принять поражение. Сынмина всегда учили, что надо уметь проигрывать; вот только он на редкость упрямый.       – Честно. Не понимаю, чего ты добиваешься, устраивая каждый раз гладиаторские бои. Объясни, зачем это всё. Давай наконец-то поговорим-       – Я ненавижу тебя.       Самая большая неожиданность – это истерический смех? Отмена, уважаемые. Вот такой вот прямолинейный ответ просто убил мыслительный процесс, со вкусом потоптавшись на останках. Единственное, что Чанбин может из себя выдавить, это максимально тупое «что?».       – Я. Тебя. Ненавижу, – Сынмин чеканит каждое слово, отделяет интонационными паузами – всё ради того, чтобы собеседник понял посыл. Грудь стягивает, и чувство это невыносимое; лёгкие отказываются добросовестно работать, дышать становится в разы тяжелее. Шутки про «задохнуться нахер» только приветствуются. – Продублировать на прочих иностранных языках, чтобы стопроцентное попадание в цель случилось?       – Очень мило с твоей стороны, но, пожалуй, обойдусь. Правда, знаешь? – риторический вопрос, но по тени издёвки Сынмин ожидает очередной болезненный укол. – Повтори это, смотря мне в глаза.       Просьба- нет, приказ- или всё-таки просьба? Читать между строк не хотелось от слова совсем, не барское это дело, но реплика выбивает Сынмина из колеи; он пытается во взгляд вложить всё то, на что слов не находится, но получается такая лабуда, в которой ненависть от боли не отличишь. К счастью, Чанбин еле-еле по губам умеет читать, до поиска смысла во вселенной напротив ещё расти и расти; поэтому он настаивает на вербальном ответе.       Очень зря.       – С хуя ли? – у Сынмина ресурса на конструктивный диалог столько же, сколько и желания у вышеупомянутого Бобика жить. – Всё-таки с первого раза было непонятно?       – Я тебе не верю. Поэтому хочу удостовериться, что это не твои ядовитые колючки, а искреннее желание.       Чайник терпения начинает закипать и грозит громким взрывом разнести округу. Пришла, так сказать, угроза для рода людского, откуда не ждали. Всё-таки непосильная это задача, держать рот на замке.       – Это ты на что-то таким уебанским образом намекаешь?       – Раз ты разглядел подъёб там, где его нет, то поздравляю, это диагноз. Не мне, конечно же, тебе это говорить.       – Ах ты ублюдок-       – Всего лишь констатирую факт, а уже «ублюдок»? Думал, мы начнём с мелкокалиберных оскорблений.       Сынмин не знает, что им двигает, когда он делает большой шаг в сторону Чанбина; он понятия не имеет, что и Чанбином движет, когда тот с лицом величайшей невозмутимости назад пятится, пока под потоком воды не оказывается. Брендовая рубашка тут же липнет и плотную фигуру обнимает с неописуемым рвением, а тёмные пряди спадают на лицо слипшимися полосами.       Провокация на эмоции успешная, разговор завязался, и Чанбин мысленно хлопает себя по плечу. Провокация на эмоции успешная, и вот промокший и злой до чёртиков Сынмин возвышается над приосанившимся старшим, в ответ получая не менее тяжёлый взгляд. Никто предпринимать атакующие манёвры не спешит, выжидая дальнейших действий соперника.       – Ну, наконец-то мы можем нормально поговорить. Раз ты обратил на меня своё внимание, – Чанбин позволяет себе кривую усмешку, которая как красная тряпка для Сынмина напротив; у того аж скулы выступают от сдерживаемого в недрах организма цунами, – то можешь начинать. Что ты там сказал?       – Так не хочется принять правду и признать поражение? Оттягивать неизбежное – одна из нездоровых практик. Не мне, конечно же, тебе это говорить, – острая ремарка смешит Чанбина, и он изумлённо головой из стороны в сторону качает.       – Не увиливай от темы, Сынмин-а. Всё-таки врёшь, пытаясь закрыться в свою скорлупу?       – Да что же ты привязался-       – Ладно ты недолюбливаешь меня, с этим можно смириться. В конце концов, как оказалось, это не так смертельно, звучит гораздо страшнее, – пожимает плечами Чанбин и кончика носа прохладной рукой непроизвольно касается. – Но сперва уйду я – по твоему желанию, разумеется. Потом, столкнувшись с твоей стеной недоверия, потихоньку потянутся остальные – потому что насильно мил не будешь. Не стану делать ставки на то, кто первый, но итог один: ты останешься один, Сынмин.       – И что с того? Почему все из этого делают такую колоссальную проблему? Я борюсь со своими фобиями и комплексами один, и ничего, жив пока.       – «Пока» – это потому что мост в одиночестве не удаётся посетить?       – Да, и что с того-то? – Сынмин, надломленной ухмылкой собеседника своего одаривая, руками в сторону разводит. И в одном только таком выражении лица эмоций больше, чем в так называемом нормальном состоянии: не за горами нервный срыв. – Я справляюсь с болью такими методами, и не тебе уж меня осуждать. Не трогай меня, перестань, мы сейчас же перестаём говорить на эту тему.       – Я не собираюсь тебе указывать, что нужно и не нужно делать, не имею на это права. Просто… советую больше? Пощадить окружающих и их нервы, избавить их от выяснения отношений, – заметив явный протест, Чанбин спешит закончить свою мысль. – Я очень хочу тебе помочь. Мы могли бы сократить общение на минимум? Если тебе настолько неприятно моё общество, что ты ненавидишь меня, то вне нашей компании можем вообще не пересекаться.       – Чанбин-       – Ну, – он кривится и влажный затылок неловко почёсывает. Нижняя губа подрагивает мелко; а если слёзы вообще есть, то они определённо сливаются с дождевыми каплями, сползающими по щекам вниз. Сынмин не с потолка это взял, в конце концов, – при Чан-хёне надо будет, наверное, строить более-менее нормальные отношения, иначе он начнёт волноваться? А когда он волнуется, то пиши-пропало, пизда рулям и так далее и тому подобное. Поэтому тут извини, но придётся немного потерпеть.       – Со блять Чанбин! – не выдерживает Сынмин, и в голосе такой болезненный надрыв слышен, будто всхлип подавлен в последнюю минуту. Чанбин гримасу всеми силами на лице сохраняет, даже пытается атмосферу разрядить коротким смешком, но на Сынмина это возымело совершенно иной эффект. – Ты… Блять, просто заткнись, перестань, прекрати!       Чанбин на такого разбитого Сынмина смотрит с непониманием, но осмеливается шагнуть ближе, не взирая на возможное отторжение. Сынмин губу до боли закусывает, глубокими вдохами и выдохами по известной схеме дыхания пытается успокоиться: теперь уже не оставалось сомнений в том, что помимо стекающих дождевых капель есть и сторонний солоноватый поток.       Стоит Чанбину мягким касанием, льдом отдающим, щёку побелевшую мягко огладить, так Сынмин заплаканными глазами с Чанбином встречается. Осознание правдивости и потенциальной реальности всего того, что сказано ранее, как обухом прилетает, отчего страшнее в разы становится.       Сынмин сможет пережить одиночество: как он сказал, свои битвы с фобиями и комплексами он ведёт один против всех, и никто никаким образом ему не поможет. Сынмин, правда, не сможет остаться в рассудке без такого тёплого Чанбина, который даже после мощного потока брошенной желчи вкладывает в ответные трепетные жесты столько тепла, сколько у него самого в груди плещется.       Подчиняясь инстинкту прижаться ближе, руками за крепкие плечи схватиться, Сынмин дарит настолько отчаянный поцелуй, что Чанбин от неожиданного проявления эмоций опешивает и чуть ли назад не заваливается. Тем не менее, Сынмин получает не менее рьяный и переполненный эмоциями ответ.       Нет никакой страстной битвы языками за доминирование, нет лишних слов, что в мгновение ока разрушат деликатную атмосферу; есть неловкость и скованность в жестах обеих сторон, сталкивающиеся зубы и неосторожные нечаянные укусы. Есть множество искорок, разбегающимся по всему телу, общая на двоих смесь соли слёз и дождевой воды на губах, отчаяния, страха и привязанности в душах; есть облегчение от того, что сдерживающие механизмы демонтированы, а личные принципы и постулаты позабыты. Есть, наконец, необходимые перерывы на воздух, мгновения, когда каждый пытается отдышаться, но теряет терпение и тут же ныряет за новой порцией.       Чанбин руку с щеки на покрывшуюся мурашками шею переводит, аккуратными касаниями проходясь по влажной холодной коже, а Сынмин боязливо за него цепляется, боясь, как бы то самое желанное тепло в груди не исчезло скоро и неожиданно. Руки везде, обшаривают каждый миллиметр тела, что под потяжелевшим отсыревшим слоем одежды горело и так хорошо чувствовалось. Сынмин не сразу чувствует, как крепкие руки смыкаются под бёдрами, и его отрывают от земли; разве что угол столкновения губ меняется, и руками целесообразнее за шею схватиться.       Когда касания становятся слишком дёргаными, а истерика идёт полным ходом, Чанбин перехватывает дрожащее тело поудобнее и свободной рукой в спутанную копну зарывается. Сынмин ногтями впивается в плечи по неосторожности, тут же извиниться пытается, но его Чанбин короткими чмоками куда-то за ухо затыкает и шепчет успокаивающую бессмыслицу.       – Ну где же ты был раньше?       По мнению Сынмина, наконец пересечь стадию принятия было самым приятным событием из всех ранее пройденных. Разумеется, он этим с Чанбином не делится – досадно слишком, что вся его жизнь сводится к распространённому теоретическому построению.       По мнению Чанбина, когда Сынмину плохо настолько, что истерика неминуема, это сказывается и на нём самом. Разумеется, об этом вслух говорить не надо – это аксиома, наблюдаемая каждым из друзей почти что на ежедневной основе.       Брошенные рапиры валяются за пределами фехтовальной дорожки. По правилам, если сойти с неё, получаешь штрафной укол. Рефери, смочив надорванные связки водой, собирается продолжать разнимать неугомонных соперников. Фехтовальные маски сброшены.       Интересно, а следует ли штрафной укол за поцелуй во время боя?