История о заснеженной вершине

Суеверия окружают бытовую жизнь плотным туманным кольцом, поразительно похожим на то, что нисходит в сезон дождей и зимнюю пору. Страшное время наступает, тёмное: идёшь по метровому снегу, тонешь в холоде и голоде, а вокруг ни зги не видно; считай, счастливчик, если сможешь углядеть дальше ладони от себя. Мори искренне считал, что суеверия подобны туману. Они опутывают человеческий разум, заставляют его становиться боязливым и коленопреклонённым всему неизвестному и непонятному вместо того, чтобы логически подумать и понять, что тонкий тёмный страшный силуэт в дымке утра — не что иное, как ствол сожжённого дерева. Или нечто ещё более смешное. Люди смешны и глупы. Ему, как человеку науки, пускай лишь медицинской, каждый раз искренне непонятно, зачем же так остервенело цепляться за пережитки прошлого или мифологии. Единственный миф, в который он был бы рад поверить, что где-то на заснеженной туманной горе перед ним действительно растёт волшебный цветок или трава, способная излечить все болезни. Возможно, он недооценил силу языческой веры. Хах. Как глупо! До коликов смешно! Он — врач и уважаемый человек их маленькой деревушки, самый заядлый скептик из скептиков — идёт невесть куда в бурю, чтобы найти несуществующее растение. Гнаться за призраком надежды — это так по-человечески. Его соломенные башмаки никак не помогали продвигаться дальше в гору, а плотная высокая палка, служившая ему подспорьем, с каждым шагом всё глубже и глубже уходила под толщу белой крупы. Жить в деревне — значит жить бедно. Редко какой из господ заботился в полной мере о благополучии своих крестьян, какими бы одарёнными они ни были. Огай был врачом. И чем ему это помогло? Отделался одной лишней парой шаровар да потрёпанным кимоно для племянницы. Хотя, надо сказать, пара шаровар вовсе не казалась такой уж бесполезной сейчас. Колени под слоями одежды тряслись не хуже озябших и окаменевших от аномального холода рук, которые намертво вцепились в изогнутую ветку-посох. Утеплённое хаори распахнулось ещё милю назад, но ни сил, ни желания завязать его обратно не было; куда там до хаори, если даже соломенная шляпа попрощалась с ним, открывая лицо неистовому, леденящему душу ветру. Скорее всего, его губы сейчас такие же синие, как у мертвеца. Может, даже чёрные. Они кричали ему, что он идёт на погибель. Мори сказал, что, если не пойдёт, лучше самолично зарежется. Люди ахнули, поражённые. Ах, да, он же сказал нечто настолько ужасное, что теперь ему не избежать наказания, если вернётся. Задобрить безликого бога для них гораздо важнее, чем искать лекарство против накрывшей их снежной лавиной болезни, которая, к его величайшей скорби, разила только детей. Его маленькая чудесная Элиза была больна. Он перепробовал все методы и средства, которые имел и знал. Даже экспериментировал на других детях, но всё было тщетно. Почему дети?! Почему не бесполезные старики?! Не зажравшиеся самураи? Не он?! Насрать, прости господи, и на людей, и на богов, и на духов горы, леса, пруда или что там ещё есть, если он не сможет найти лекарство! У него и так не осталось времени! Если с ней что-нибудь случится… Кхе-кха! Кгха! — кашель с каждым часом становился всё сильнее и надрывнее, сильнее пригибал его к похороненной под снегом земле, будто насмехался над ним, мол, не светит тебе, жалкий смертный, одолеть стихию и дойти до конца. Мори был воплощением логики и рациональности. За это он прославился, нажил друзей и врагов. За его взвешенные решения он обзавёлся важными знакомствами, уважением и некоторыми, пускай минимальными, но привилегиями. Только у него всегда были все виды полезных трав и отваров, инструментов и оборудования — просто потому, что он знал, как грамотно ими распорядиться. Человеку даётся только то, с чем он в состоянии совладать. По крайней мере, так было ещё совсем недавно. Пока его любимая племянница, год назад потерявшая родителей, не упала во дворе с лихорадкой и ломотой в теле, свойственной старикам… и больным «детской чумой». Кажется, тогда он понял всех людей на белом свете разом. Мори был готов поступиться чем угодно, лишь бы на него снизошло озарение, ответ на свербящий в голове вопрос: «Как?! Как же вылечить её?!». Хах. Ответ нашёлся в суевериях, которые он так презирал. Засыпая с Элизой под боком, Мори ещё раз наспех помолился о снисхождении глупцу. И ему приснился снежный пик, вокруг которого кольцами кружили ледяные камни, а в пике том тёмная пещера за замёрзшим водопадом. Было что-то ещё: то ли фигура человека с животной тенью, то ли наоборот, он не запомнил — всё было ослепительно белым. Но не радостно-белым полотном будущего кимоно, а почти серым, траурно-белым, когда сложенные в несколько слоёв чёрные дощечки наслаиваются друг на друга белой сеткой. Огай видел гору из сна наяву каждый божий день. Она была высокой, но он знал, что она — первая в гряде таких же, даже ещё более острых и огромных. Непроходимое препятствие. Когда Мори в гневе выпалил старому священнику свой сон, тот кинулся благословлять его и поздравлять с божественным откровением. Мори хотел плюнуть ему в лицо. Сдержался — поэтому плюнул рядом. И пошёл наверх, напялив на себя всё, что видел, и взяв с собой скромные пищевые пожитки. Вышел он засветло. До середины дня и, возможно, середины предгорного леса солнце держалось на виду, облака его бережно оплывали, не задевая; но, стоило полудню пересечь небосвод, небо как с цепи сорвалось: налетели тяжёлые облака, опустился густой туман. Мори тут же перестал понимать, в каком направлении он бредёт, где ближайшее дерево, за которое можно было бы зацепиться, перевести дух. Но часом позже стало совсем худо — началась пурга. Бешеный ветер поднимал тяжёлый холодный снег до самого небесного потолка, кружился и метался на сотни миль вокруг. Казалось, чем выше он пытался забраться, тем яростнее его хотели сбросить вниз. И пару раз у них, кто бы они ни были, вышло. Мори прекрасно помнил, как больно ударялся о косые тёмные деревья, но забывал, сколько раз он падал, сколько раз вставал и сколько раз крутился на месте, плутая кругами из-за невозможности разглядеть не то что свои следы, а вообще хоть что-либо. Неведомо какими правдами и неправдами он забрался на какой-то уступ, переходящий в бугристую рощу. Виражи стали меньше, как только он втолкнул себя на плоский кусок земли, задыхаясь от кашля и попавшего в лёгкие снега. Возможно, он пролежал там немного дольше, чем запомнил, потому что, когда Мори собрал достаточно сил, чтобы встать и продолжить путь, вокруг было тихо. Слишком тихо. Буря, крутившая его в неведом танце кругами несколько часов кряду, просто закончилась. Вытряхнув пальцами-лопатами снег из-за шиворота, он смог наконец-то оглядеться. Вместе с паром изо рта вырвалось тихое: «Потрясающе». Настолько волшебно, будто он пересёк невидимый барьер. Плавно уходящая вниз невысокая снежная горка, волнами идущая вдаль, обрамлена чёрными деревьями. Серое небо, разбавленное молоком, окружало место туманной полутьмой. Вблизи него деревья были совсем редки, а дальше уплотнялись, ютясь друг к дружке и становясь похожими на неуклюжие рюши на белом кимоно. Как заворожённый он побрёл вперёд, на скатах неуклюже проезжаясь вниз. Огай читал о далёких странах, где песок застилает горизонт; в тех книжках, похожих на сказки, писали, что пустыня похожа на бугристую поляну или узорную скатерть, волнами уложенную на ровную землю. Возможно, пустыня бывает не только оранжевая, но и броско-белая, заставляющая щурить припорошенные снежинками веки в попытках углядеть, что же прячется за сугробом. Но чем дальше в лес, тем больше дров. И диких животных. Туман по-кошачьи плавно ступал за ним по пятам, бережно и незаметно отрезал пути к отступлению, неторопливо готовил смертельную ловушку. Мори медленно отходил от миража, методично прогоняя дымную муть иллюзии из головы. А потом, на границе какой-то небольшой поляны перед отвесной каменной стеной, резко очнулся. Будто вынырнул из толщи воды. Дыхания стало не хватать. Он что, почти не дышал, пока шёл? Откуда такая удушливость? Шаг — и треснула под лаптями ветка. А следом, отреагировав на звук, за деревьями и лысыми кустами послышались волчье рычание. Боги. Тут волки. С каждой хрустнувшей за спиной снежинкой Огай чувствовал лишь нарастание собственного сердцебиения. Туду-тудум. Туду-туду-тудум. Ту-ду-тудум-тудум-туду. Шея окаменела ещё раньше пальцев, так что у него не было никаких шансов развернуться посмотреть на хищника и убедиться, что он не бредит. Клацанье голодных челюстей в пяти шагах от него казалось как никогда реальным, возможно, даже самой реальной вещью на свете. И он побежал. Бросил никчёмную ветку назад, поскальзываясь на белоснежном ковре и падая с горок, он кинулся вперёд, лихорадочно ища выход из тупиковой ситуации. Гребя, буквально вспахивая снег синюшными руками, Мори зачем-то вспомнил, что волки — стадные животные. А за ним, вроде как, только один гонится. Один же, да?.. У другой границы поляны, куда его гнал голодный хищник, появился ещё один. Такой же злобно рычащий, сгорбленный и готовый разорвать добычу на куски. А рядом с ним ещё один. Боже. Куда бежать?.. Где-то должно быть место, где они не смогут его достать. Территория другого хищника, дерево, пещера… Что-нибудь же должно быть! Мори рванул влево, подальше от тупика, но не пробежал и трёх шагов, утыкаясь в волка покрупнее. Он дышал спокойнее, но разворот его лопаток был шире. Вот этот парень спокойно мог бы проглотить его руку целиком. Мори подавился паникой, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и кидаясь подальше от хищников. Снова упал, но в этот раз не из-за скользкой обуви, а из-за накинувшейся на него твари. Та принялась зубами что-то рвать на его спине. Барахтаясь, он сбросил ненужный груз, который оказался аккуратно завёрнутым в коробок пайком, и помчался вперёд — потому что больше некуда. Ноги как некстати тонули в высоких сугробах. Волки явно не торопились, шли медленно, скорее даже вышагивали драматично, наслаждаясь очевидно удачной охотой. Мори дополз до отвесной стены. Она была гладкая, в небольших шероховатостях, о которые он тут же начал рвать руки в кровь в тщетных попытках залезть повыше, пока его неспешно окружали полукругом. Чтоделатьчтоделатьчтоделатьбожечтоделать В правый бок угрожающе низко зарычали. Мори так резко развернулся к неминуемой смерти лицом, что на главаря стаи брызнула кровь с руки, не успевшей отняться от острого камня. Большой волк подошёл к нему, заглянул в паникующие глаза ничего не соображающего человека и игриво собрался прикусить руку на пробу, но Огай кинулся вправо, отталкивая обнаглевшую морду дрожащей рукой. Один из волков, сторожащих его по эту сторону, поднялся на дыбы и толкнул в снег, придавливая сверху. Зарычал, разевая мерзкую пасть, и уступил место лидеру. Тот явно остался недоволен выходкой загнанной добычи. Рыкнул что-то коротко, и подельники принялись острыми зубами хватать его за одежду, растягивая руки и ноги в стороны. Мори не стеснялся своих слёз. Возможно потому, что сам не плакал. Может и плакал, но явно так давно, что память услужливо замылила эти моменты от греха подальше. Сейчас ему было бы даже интересно взглянуть на себя самого. Какой он перед лицом смерти? Жалкий, плачущий и молящий о пощаде? Или гордый, ухмыляющийся в лицо неизбежности? Он не был уверен. Глаза заплыли белёсым туманом (слёзы ли?), но щёки ощущались натянутыми, как при зевке или улыбке. Мори чувствовал, как влажные пасти разрывают хлопковую одежду, как изламываются собственные руки, чтобы избежать укуса крепких челюстей; ощущал вес зверя, стоящего над ним в победной позе; слышал, как где-то далеко, может, за деревом, играет с колокольчиками его любимая девочка. Главарь рыкнул ещё раз, а подельники завиляли хвостами. Он поднялся на задние лапы, занося переднюю с растопыренными когтями для удара — и так же резко её опустил. Огай изогнулся вслед за брызнувшей из распоротой кожи кровью. Возможно даже заорал. Он не знал и не хотел бы узнавать. Миг, когда шея стала горячей, как печка, а мир заплыл чёрным, показался ему… хорошим? Он трясся от холода весь чёртов день, а сейчас, когда непонятно даже, где солнце из-за плотного тумана, он наконец-то отогрелся. …Открыл он глаза уже в одиночестве, втоптанный в снег. Странно, почему он ещё жив? Дышит себе через раз, моргает медленно, но вроде жив. Возникло желание выбраться из снежного гроба. Может, если он сядет у каменной горы, его кто-нибудь заметит и спасёт? Сам он, увы, уже не сможет себе помочь. Потеря крови, знаете ли, дело не шуточное. Силы нашлись очень быстро. Хах. Это похоже на то самое «второе дыхание», которое открывается в самый-самый последний миг угасающей жизни. И для чего оно надо? Ног он, правда, совсем не чувствовал, потому прополз эти пару десятков дюймов на локтях, с ядовитым наслаждением откидываясь на холодный камень. Понятно, почему он не замёрз в снегу, вон он, весь в его кровище, аж булькает немного. Как человек понимает, что время пришло? Мори не знал, хотя не раз видел, как старики заранее откидываются на постель, задумчиво-мёртво смотря в деревянный потолок. Кажется, его миг тоже близок. Шея больше не казалось столь же сильной, чтоб поддерживать пустую голову. Глазам предстали разбросанные «ножницами» ноги. Хоть не оторвали, и на том спасибо. Он знал, что должен был кого-то вспоминать. Память о цели жизни в течение его последних нескольких лет. Нача́ло даже крутилось на языке, готовым произнести: «Э», но в голове было оглушительно пусто. Так бывает, когда мозг перестаёт заново создавать мысли. Мори думал, что в его голове сидел какой-то гончар. Он аккуратно, нерасторопно вылепливал новую посудину каждый раз по требованию, но сейчас, когда вся его коллекция враз упала с полок и разбилась, плюнул на это гиблое дело и вышел из палатки, оставляя гончарный круг с уже застывающей на нём свежей глиной. Но сколько бы времени не прошло, солнце всё не заходило, глаза всё не хотели окончательно закрыться. Моргал Мори на удивление чётко и осознанно, сосредоточенный больше на самом процессе открытия-закрытия век, чем на мутном изображении, что они пытались безуспешно захватить. Должно быть, он просидел бы так ещё какое-то время, пока тьма не выбила бы почву из-под неработающих ног — но в голове отчётливо прозвучал одиночный звоночек. Такой ощутимый, явственно призывающий, что Мори слепо поднял глаза на источник звука, хотя тот эхом отдавался в его голове. Близко, но всё же немного поодаль, на границе кровавой лужи, сидел гигантский белый волк. Те, что раздирали его на куски недавно, были бы непременно раздавлены одним его когтем. Чудище сидело и смотрело своими прямыми серыми глазами прямо на него. Мори поклялся бы кому угодно, что пасть зверя оставалась закрытой, когда в его голове снова прозвучало нечто, слишком подозрительно похожее на: «Иди сюда». Мори медленно моргнул. И вновь в голове прозвучал мягкий приказ: «Иди сюда. Я помогу». Миражи. Везде миражи. Жизнь в целом — один большой мираж, выдуманный глупым человеком мир, который тот, несмотря на весь свой потенциал, не мог объяснить до конца. И этот волк — тоже мираж, плод умирающего воображения. Возможно, вся картинка перед ним — это на самом деле иллюзия, а сейчас сам он отдаёт концы у холодного камня с закрытыми глазами, видя под темнотой век белые картинки. Тепло уходило вместе с кровью. Его тело в очередной раз закоченело. Мори хотел покачать головой и сказать: «Прости, друг, не выйдет», но получилось с точностью да наоборот. Его тело, такое слабое и растерзанное безжалостными хищниками, начало ползти к таинственному миражу, не сводя с него глаз. Ноги, которые, как он думал, перестали работать вообще, подогнулись, позволяя неуклюже перенести на них массу тела, и также неуклюже поднялись. Мори, словно заговоренный, побрёл к мистическому незнакомцу, пока тот одобрял каждый его черепаший шаг большими волчьими глазами цвета стального тумана. Всё туман, всё дым. Притронувшись к большому серому боку, он зарылся окровавленной рукой в пушистую ухоженную шерсть. Мягкая… Не заметил, как упал в этот мех всем телом. Волк явно давал ему понять, что нужно забраться, но сил не было. Все ресурсы были истощены часы назад. Мори удивился бы, если мог, как он забрался без ног на горбатую спину, но почувствовал лишь, как его что-то подтолкнуло, подсадило снизу, а за руки кто-то перекинул. Плоскости пространства смешались в неразборчивую какофонию. Чётким осталось лишь щекотание шерсти и мягкая тряска. Кажется, теперь можно и поспать. *** Мелкие хищники всегда примыкают к более крупным. Если «большой парень» настолько сильный, что существование большинства других видов не имеет для него никакого значения, то ему нет существенной разницы, крутится ли вокруг него шайка мелочи. Вот и сейчас свора мелких волчат (но они всё ещё крупнее тех ужасных ублюдков, разодравших человека) бегала кругами подле большого Серебряного Волка. Они петляли под лапами, разносили ровный кровавый след неровными мазками, истаптывая нежные подушечки в утекающей жизни другого, намного более слабого существа. Вожак рыкнул раздражённо, но с ленцой, как подобает его «положению» и, скорее всего, характеру. Мелочь разбежалась, давая ему дорогу. Волчата никак не могли разобрать, кто же их единогласно выбранный лидер на самом деле. Хотя, они и между собой не особо ладили: помешались между ними и волки, и собаки, и тигры, и шакалы, и всякая другая животина. Большому волку было плевать, пока они не начинали прыгать на него, цепляясь зубами за шерсть, чтобы непонятно что учудить. Серебряный Волк считал их детишками, в большинстве своём коими они и являлись: любопытные, нервные и вечно требующие ответов и контроля. Ветер мазнул по крупному чёрному носу. Волки повели дёргающимися носами по ветру, ища ближайшую пригодную пещеру. Пара побежала вперёд, почти не касаясь лапами снега, проверять догадки и распугивать шушеру по пути. Так постепенно разбежалось большинство подручных. От их следов на снегу лепился кровавый цветок. Через некоторое время тщательных поисков худая чёрная гиена гаркнула на весь лес, извещая о долгожданной находке. Человеку нужна помощь, и как можно скорее. Кровь медленно скатывалась с прямых шерстинок, добавляя толстому кровавому стволу изысканных узорных капелек по бокам. Но большой волк не торопился — незачем ещё сильнее бередить свежую рану. Пещера и правда оказалась что надо, только немного низковатая для него. Пригибаясь на лапах, вожак аккуратно пролез под узким сводом, чтобы не задеть человека, и уже в глубине смог встать во весь рост, оставаясь ждать, пока его подручные, подобно муравьям, накинутся на спины друг друга по его правый бок. «Подушка» была готова — только хвосты тряслись от переживаний и любопытства. Волк начал медленно приседать так, чтобы ноги человека полностью встали на стопы. Опустившись на землю, зверь немного перенёс вес направо, давая человеку самому соскользнуть на мохнатую опору. Поймали его с разнобойным тявканьем и также, скребя когтями о камни, осторожно выбрались из-под него, обеспечивая мягкое приземление. Многие тут же начали пытаться стряхнуть с себя вязкую кровь, мотали головами и хвостами из стороны в сторону. Серому волку было плевать за липнущую шерсть, пора было спасать того, ради кого они проделали большой путь. Он придвинулся к раскинувшемуся на камне человеку и принялся вылизывать глубокие раны от чужих когтей и клыков. Человеческая кровь на вкус абсолютно такая же, как и любая другая — вязкая, металлическая и отвратительная. Столь ужасная субстанция никогда не должна покидать своего сосуда. Его морда быстро измазалась «естественной краской», но волку снова не было до этого дела. Сейчас только он может помочь бедолаге. Не просто инстинкт, вовсе нет. Он, как оками, обладал дарованием, своеобразной магией, которая могла спасти заблудшие и раненные души. И сейчас он начал её применять. К утру раны немного затянутся, остановив смертоносный красный водопад, а там они разберутся. Переведя дух, каждый член стаи занялся своим делом. Стаей они стали недавно, до сих пор ругались из-за глупостей, не спали подолгу, стараясь защищать близких от не-врагов. Но сейчас было время забыть о пустых разногласиях: часть разбрелась по лесу заметать сложно удаляемые следы; другие направились по запаху человека, чтобы что-то полезное отыскать; третьи принялись вылизывать левый бок вожака, освобождая его от части муторной работы следующего дня; ещё часть начала обхаживать пещеру, покрывая её своим запахом, чтобы никакой другой хищник не забрёл в темень тепла; последние же улеглись подле человека, стараясь согреть его ледяное тело. К половине ночи все вернулись в пещеру: кто чистый, кто ещё в остатках крови, но целые и невредимые. Один из псов притащил большой кусок ткани, явно оторванный недавно от наряда человека. По нему они выйдут не только на его следы, но и выследят пуганных ими же хищников. И убьют. Где это видано, чтобы на горе Серебряного Волка кто-то трогал и тем более охотился на людей?! Сам же Волк своей кропотливой работы не прекращал ни на миг, монотонно продолжал вылизывать уже начавшие затягиваться раны. На полное выздоровление уйдёт очень много времени. Даже если первое время порезы будут выглядеть здоровыми, любое неосторожное движение спровоцирует разрыв недавно сросшихся рваных кусочков кожи. Но чтобы это вызвать, нужно движение, а до самого этого действа может пройти много времени; в худшем случае, это время уже никогда не наступит. Свора клубками улеглась вокруг человека. Особо смелые и беспокойные подложили свои хвосты под маленькую голову слабого существа, другие же, не стесняясь, улеглись прямо поверх ног и рук, пряча их как можно ближе к собственным горячим телам. Готовы были уснуть уже, но даже вожаку пришлось прерваться — задул морозный ветер зимней ночи. Большой волк поднялся и обошёл сжавшихся волчат, опускаясь с другой стороны перед человеком: так его не продует, а ему самому до ветра дела нет, эта гора его не тронет. Теперь, когда от ледяного сквозняка осталась лишь едва ощутимая прохлада, оками мог продолжить своё благое дело, а стая могла спокойно засыпать, вслушиваясь тайком в мерное биение слабого, как огонёк угасающей звезды, сердечка этого странного создания. *** Онемение конечностей — штука странная. Ты вроде чувствуешь их, а вроде и нет; кажется порой, что нервы шалят, скрывая половину поступающей по ним информации. Вот и сейчас Мори ощущал чуть не убивший его туман чувств — и тот же гогочущий шум бури в ушах. Закрутил глазами под закрытыми веками, опускаясь невидящим взором туда, где предположительно находилась его левая рука. Которая двигалась сама по себе. Он распахнул сомкнутые сном веки. Но ничего не увидел — зато сей же миг почувствовал, как его левую кисть перекатывает, покусывая, кто-то в зубастой пасти. Прикусом это можно было назвать с натяжкой, ведь боли это действо не несло, как и не разрывало покрывшуюся тонким льдом бледную кожу. В ушах всё ещё стоял гул и писк, но в один момент стало пугающе тихо. Как тогда. Опять его рука в волчьей пасти. Его сейчас убьют! Только не снова, пожалуйста, это больнобольнобольно… На ухо зарычали. Мори застыл недвижимо с трясущимися синими шелушащимися губами. Прямой, как палка, взгляд перекатился влево, откуда донёсся звук, принёсший с собой тёплое дыхание огромного существа. Он ослеп? Почему всё вокруг снова такое белое? Но вдруг из белизны, занимающей всё видимое пространство, отделилась массивная тень с чёрной точкой посередине, начав приближаться к нему. Мори хотел бы разучиться дышать вовсе, но как назло грудная клетка заходила ходуном, кровь побежала по венам, заставляя плывущее зрение стать совершенно бесполезным, а сухие губы невыносимо ощутимыми. Большая морда ткнулась ему в щёку, обдав горячим воздухом из тёплого волчьего носа. Мори почувствовал жар, и слабость, и противную окоченелую ломоту костей, и дикую сонливость… Взгляд его поплыл окончательно, уставившись в потолок, пока глаза совсем не закатились, отправляя его в царство лихорадочного сна. Волчица средних размеров с тёмно-фиолетовой шерстью, которая продолжала покусывать человеческую руку, вопросительно рыкнула, не прервав важное занятие, в котором ей помогали ещё трое помощников. Серебряный Волк глубоко вздохнул. Человек проснулся уже через день, они на это не рассчитывали. Из-за испуга сердце забилось слишком быстро, и сейчас разогнавшаяся в теле кровь ускорила приход губительной лихорадки. Он не должен был просыпаться так рано! Теперь из-за перепада температур от трупно-холодной (отчего они вынуждены были всеми доступными методами разгонять кровь в его организме) до лихорадочно-обжигающей, человеку грозила ещё большая опасность. Им нужно разжечь костёр. Последние сутки они все были заняты тем, что следили, чтобы человеческое сердце ни в коем разе не остановило свой черепаший бег. Йосано — лучший среди них знаток человеческой медицины — предложила разгонять кровь методом лёгких покусываний по всему телу. Взяла на эту операцию самых ответственных, и они вчетвером раз в несколько часов принялись стимулировать кровообращение как умели. По душу их человека уже успела в полдень прибежать мелочь, которую вовсе не составило труда отпугнуть, но это заставило их маленькую стаю в большинстве своём броситься заметать следы замороженной крови. А ночью они снова кутались единым пушистым ковром вокруг их пациента, пытаясь удержать те градусы тепла, которые ещё хранила под собой алебастровая кожа. Но теперь, раз человек подкинул дров в их костёр проблем, им нужно было действовать быстрее и слаженнее. Во-первых, им нужно добыть человеку еды и воды (на него действительно страшно смотреть), а во-вторых, им нужно как можно быстрее разжечь костёр. Пара борзых и несколько волков без приказа ринулась по запаху человека, там точно должна была быть еда, иначе он не смог бы добраться так далеко; ещё четыре волка побежали за всевозможными веточками и сучками, тигр же заручился притащить большие еловые ветки. Когда почти все разбежались, Серебряный Волк взглянул на Йосано. Молчаливый диалог закончился единоличным соглашением, и волчица встала, одним лишь хвостом поманив за собой товарищей поменьше на поиски трав. Возле человека осталось трое: главарь стаи, старый чёрно-бурый волк и лис светло-древесной шерсти. Все они прижались к сгорающему от только начинающейся болезни человеку поближе, не стесняясь опутывать его всем телом. *** В следующий раз Мори проснулся от настойчиво тыкающегося в щёку мокрого носа. Кто-то настолько сильно хотел его разбудить, что не жалел сил, отчего голова Мори качалась в такт упрямым движениям, которые всё больше набирали амплитуду. От такого невозможно не проснуться. Кто-то явно обрадовался тому факту, что человек наконец-таки открыл глаза, так что аж облизнул впалую щёку. Мори медленно проморгался, также медленно вздохнул, моментально чувствуя неприятную сухость во рту. Но самостоятельных действий ему никто не собирался позволять, поэтому за руки потащили, пытаясь посадить, а под спину мягко подталкивали. Жаль, видимо обитателям этого места было совсем невдомёк, что у Мори не будет сил даже сидеть. Когда его спину подняли, он так и остался лежать на каком-то животном, которое его подталкивало сзади — даже шея безвольно запрокинулась. Сзади и сбоку кто-то раздражённо зарычал, потом послышалось шуршание множества лап и хвостов, пока его — уважаемого врача между прочим! — не подцепили мощными зубами за шкирку остатков кимоно и вздёрнули, как нашкодившего котёнка, быстро перетаскивая поближе к трещащему костру. Опустили почти нежно на моховую подстилку у стены, отдавая в лапы других псов. Под спиной снова оказалась тяжело дышащая спина животного, под боками тоже — чтоб не свалился в костёр. Мори мог только моргать, равнодушно воспринимать окружающие его чудеса. В голове было звеняще пусто, оттого реальность воспринималась безэмоционально, такой, какая она есть. Не было ни боли, ни холода, лишь согревающее тепло огня и смутно ощутимая жажда. Ноги всё также ничего не чувствовали, когда на них впрыгнул маленький светлый пушистый пёс, виляя хвостом и радостно дыша с высунутым наружу языком. Мори потянулся к нему с пьяной улыбкой, надеясь потрепать по мягким щёчкам, но зверёк схватил его за пальцы и потащил руку влево, к костру. Огай проследил за этими движениями взглядом. И уткнулся в деревянную глубокую чашку с водой. — Хочешь, чтобы я попил? — полушёпотом спросил человек. Пёс положил его руку на камень пещеры и быстро-быстро закивал, довольно светясь от счастья. Мори кивнул, и небольшая свора собак пришла в движение, бережно помогая ему дотянуться до воды. Руки, как и всё тело, было очевидно вялым и некрепким, но в человеке всегда перебарывает та потребность, в утолении которой он нуждается больше всего в данный момент. Мори несколько секунд смотрел на оранжевые блики в тёмной воде, отражающей свод чёрной каменной пещеры. Своего расплывающегося в ряби лица он в упор не видел. Когда надтреснутая чаша оказалась у губ, а живительная влага потекла по гортани, все разом выдохнули удовлетворённо. Напившись, Мори почувствовал, как ветками падают его неокрепшие руки. Но заместо продуваемой всеми ветками одежды под пальцами оказалась мягкая шерсть того щенка. Чаша покатилась куда-то, а Мори смотрел в эти честные наивные глаза и улыбался краешками губ. Глаза сами собой стали закрываться. — Гав! — звонко гаркнули прямо перед лицом так, что человек аж подскочил от испуга. Чем эти умные звери и воспользовались. Его снова схватили за шиворот и потащили к другой стене пещеры, волоча ноги по согретому огнём гладкому камню. Притащили в пункт назначения и аккуратно опустили на колени. Огай упёрся руками о другую меховую подстилку, попытавшись внять требованию сидеть ровно. Вид дрожащих локтей вызывал нервный смешок. Под мышки скользнули два невысоких зверя, тут же став ему опорой. На чей-то тёмный хребет Мори опустил подбородок, тяжело поднимая глаза. Прямо перед ним какая-то красивая худая собака, смотрящаяся в свете костра малиново-розовой, держала в своей узкой элегантной пасти зажаренный кусочек кролика. Она наклонилась, утыкая еду ему прямо в губы, и упрямо уставилась на него. Мори хотел засмеяться, но вышло только жевать вкусное пресное мясо с кривой полуулыбочкой. Собаки под его руками явно были недовольны своей работой, но терпели до конца, Мори правда не знал, сколько именно времени прошло. Он запомнил только, что на листьях около той красивой собаки осталось ещё примерно треть мелко разорванных кусочков, когда он больше не смог поддерживать бодрствующее состояние, окончательно съезжая лицом по мохнатому черношёрстному боку. Как человек снова упал, начиная по новой задыхаться в лихорадке, никто и тявкнуть не смел. Розовошёрстная борзая Коё быстро оттащила еду подальше, пока собаки и пара волков укладывали человека поближе к костру. Теперь ему должно стать полегче. *** Акутагава бесился — и бесился сильно. Мало того, что работать заставляли как проклятого, как ещё и отдохнуть не получалось! После последней ночи пробуждения того жалкого человека его состояние не улучшилось, как они надеялись, а ухудшилось ровно вдвое. Он начал громко кашлять и дрожать от холода, хотя спал у костра, который они так старательно поддерживали! Серебряный Волк затыкал его низкое рычание одним вздохом. Ацуши — белый тигр — был вынужден ночевать в неудобной позе, чтобы выполнить все возложенные на него обязанности: хвостом он придавливал раздражённого шакала, а всем остальным телом пытался отогреть человека. Йосано лишь уныло качала головой, когда к ней обращались обеспокоенные взгляды стаи. Начиная с той ночи, они все стали плохо спать, потому что каждые несколько часов пытались разбудить человека и заставить его выпить целебный отвар. Им приходилось тяжело: человек был полностью недееспособен, а магия их вожака не могла действовать на бессознательную часть души, в «жертве» должна быть хоть капля вменяемости, чтобы волк мог помочь. Должно было делать всё самим, своими лапами и клыками. Они хотели бы помочь по-другому, но сейчас, увы, зима. Большую часть времени человек спал. Когда люди спят, они набираются сил, но этот будто растрачивал последние, отчего тяжело открывал глаза и с мукой проваливался обратно во мрак. Кенджи, их младшенький, жался к человеку ближе всех и стал спать в его объятиях, когда тот мямлил что-то лихорадочное и тянулся к чему-то, чтобы обнять. Так прошла тяжёлая неделя, наполненная ленивыми перетявкиваниями и усталостью. Один лишь их вожак всегда выглядел одинаково, лишь на краткий миг щурясь недовольно, перед тем как приступить к зализыванию ран в очередной раз. Им нужно как можно скорее поставить человека на ноги и вернуться домой. Под конец шестого дня человеку стало заметно легче, хотя надрывно кашлять он не перестал. Жар немного спал, и теперь процедуры питья стали даваться легче. Серебряный Волк мог со спокойной душой отлучаться на некоторое время, не беспокоясь, что за время его отсутствия эта нестабильная жизнь потухнет в одночасье. У них осталось несколько дел, прежде чем им придётся перебраться в другую пещеру. Пепелище из-под костра давно разрослось на пол пещеры. Вожак выбрался из-под низких сводов, вытягиваясь во весь внушительный рост. Рявкнул коротко: «Веди», и побежал, наращивая темп, за псами и волками, которые выследили наконец тех ублюдков. Они перебьют сразу всю стаю. Такова кара за неподчинение правилам этой горы. До захода солнца на краю леса были слышны визги и клацанье мощных челюстей. *** Проснулся Мори с чувством полноценного сна. Костёр догорал углями, за высокой серой спиной виднелись первые лучи рассвета, а его рука… опять в чьей-то пасти. Волчица жевала его кисть, тщательно разминая каждый палец. Она скосила на него глаза с немым вопросом: «Неужели ничего не выкинешь на этот раз?». Мори осознанно-заинтересованно на неё поглядел-поглядел, а потом тихо рассмеялся: — Ты у нас врач, да? — осипший голос ото сна был ещё тише обычного, но это тут же привлекло всеобщее внимание, застопорив всю работу. Волчица дважды моргнула, замерев ненадолго, но потом фыркнула и чуть ли не выплюнула его обслюнявленную руку так, что она аж подскочила на впалом животе. — Эй… — начал было он, но был прерван. Тот, на ком он всё это время лежал, оказался белым тигром. Большим и мясистым, даже жирным, сказал бы Мори, если бы не чёткое понимание того, что все окружающие звери его понимают. Причём дословно. Тигр заглянул в его лицо, нависнув сверху, и по-детски любопытно приблизился, изучая. Подняв массивную голову с длинными усищями-тростниками, он что-то сообщил всем остальным по-звериному, и все закивали головами. — А? Что?.. — Мори пытался сориентироваться с ворохе разношёрстных спин и морд, но не особо преуспел в этом, особенно когда его начали за руки переворачивать влево и одновременно подталкивать в спину. Приподнимаясь на локтях, он краем глаза выцепил клочья некогда вполне себе приличной одежды обычного крестьянского доктора. Его со всех сторон пихали, подгоняя, но вроде и не сильно торопили, давая ему время восстановить местами плывущую картинку перед глазами. — Мы куда-то уходим? — спросил Мори кружащихся вокруг него псов и волков всех видов и пород и встал, опираясь то на трясущиеся колени, то на выпрямившегося в полный рост белого тигра. Один особо дерзкий пёс светло-древесного окраса схватил его за полы кимоно и побежал, разворачивая лицом ко входу в пещеру. Мори едва удержался на ногах, так вислоухий засранец ткани не выпустил, лишь продолжил тащить его на мороз, явно потеряв терпение. Другие ему не уступали, тыкались носами под колени и поясницу, безжалостно вытесняя из обогретого укрытия. Мори обернулся на вожака, пропускающего их, возмущённо — так волчара ухмыльнулся! Огай аж глаза протёр, прогоняя наваждение, пока не оказался полностью выставленным на стылый мороз. Пока все остальные быстро выбегали одним кучным потоком, он принялся кутаться как можно плотнее, лишь мельком оглядел отвратительные бугристые шрамы. Минуту назад, когда его нагло вытолкнули в зиму, вокруг была тишь да гладь, снег хрустел под лапами и проваливался под его ногами, но ничего криминального не предвиделось. Он кого-то очень сильно обидел, — думается Мори про него же самого, когда поднялся лёгкий ветерок, моментально пробравшийся под самые рёбра. На нём сейчас несколько слоёв рваной ткани накидок, столько же пар штанин, местами разорванных до продолговатых дыр, да пара лаптей, нитками обмотанных вокруг утепляющих носков до колена. Не густо. За полы бывшего хаори снова раздражённо потянули, но в этот раз Мори не был готов переставлять ноги через высокий снег, потому и упал на колени, обняв себя подмышками, чтоб хоть как-то запахнуть непослушную одежду. Как же холодно… Кто-то ощутимо прикусил его волосы под затылком, чем вызвал крупную дрожь и разнобойную панику мурашек по телу. Мори развернулся на наглое животное, которое двумя метрами возвышалось над ним. И снова, как тогда, в его голове прозвучали слова: «Нужно идти. Вставай» — хотя никто пасти не открывал. И снова Мори подчинился, точно заговорённый, вставая и не отрывая взгляда от стальных волчьих глаз. Серебряный Волк прошёл мимо него, Мори выдохнул облачко пара, начиная следовать за ним по пятам. Вожак позволил себя нагнать, прижаться как можно ближе к боку, и начал длительное шествие. Ноги переступали тяжко, дыхание его очень скоро стало поверхностным и загнанным, всё чаще прерываемое мокрым надрывным кашлем. И почему он проваливается почти по колено, а даже этот гигант рядом с ним — нет? Так, лишь слегка погружается в снег, оставляя свои громадные отпечатки. За первые полчаса Мори успел рассмотреть всех его соседей: и собак всех пород и цветов, и таких же волков, и даже лисицу. Когда ему в глаз попал снег, Огаю почудилось, что, мол, у лиса было два хвоста. Но, проморгавшись, такую же картинку он не застал. Шли они в гору. Поначалу Мори был полон энтузиазма до ужаса холодного приключения, но уже через час едва мог соображать. Шаги его стали совсем медлительными, головы он уже не поднимал, и с каждым движением всё больше облокачивался на идущего бок о бок с ним волка. Ветер становился тем сильнее, чем выше они забирались. Вроде за это короткое время они успели пару раз куда-то свернуть, но он не особо следил, полностью сосредоточенный на виде своих медленно переваливающихся ног. Ещё через полчаса стало совсем невмоготу. Мори достал левую руку из подмышки, схватился окоченевшими пальцами за шерсть и слабо дёрнул на себе, тихо шепча: «Х-хватит. Я б-больше н-не мо-ггу…». Его и до этого всячески подбадривали и подталкивали, доблестно подставляли разноцветные спины, когда он готов был упасть лицом в снег, но всё, это конец. Он совершенно не знал куда и зачем они идут, а многочисленные вопросы, которые он задавал, лишь бы язык не окоченел, остались без ответа даже в виде тявканья. Серебряный Волк остановился, разворачивая на него свою большую голову. Мори же поднять головы не смог, шатаемый всеми ветрами и снегами. Настойчивый, почти инстинктивный зов заставил его-таки поднять глаза сквозь мокрую чёлку, давно ставшую прямыми чёрными сосульками. Ну вот опять. Когда весь мир плыл чернотой, его глаза оставались слишком — непозволительно — чёткими. «Нужно идти дальше», — сказали глаза. Мори рассмеялся, правда про себя, потому что щёки стали каменными ещё непонятно сколько десятков минут назад. За полы накидки снова дёрнули. Пёс под его ногами имел плохую привычку тащить его дальше, когда сам Огай не имел ни малейшего желания это делать. Неуверенный шаг. За ним ещё. Всё это с дрожанием, жёстким кашлем и мысленными проклятьями, оседавшими на кончиках трясущихся покусанных губ, но снова, снова и снова, пока темп снова не наладился. Тянули его теперь двое. В какой-то момент всё перед глазами снова смешалось в белую пелену. Огай никогда не видел так много белого, как за последнее время. Ему нравились другие цвета, более живые и бодрящие, более тёплые. Как красный. Он любил красный. Красный и жёлтый — хорошее сочетание, неизменно тёплое и согревающее, как хлеб с вишнёвым вареньем. Мысли о еде спровоцировали вой желудка, который был наглым образом заглушен завывшим во всю глотку ветром. Мори старался двигаться туда, куда его тащат. Если бы не ткань, он бы давно завалился на спину, но теперь этот бесполезный гамак помогал животным буквально нести его вперёд. Мори брёл слепо, совсем не чувствовал ни ног, ни рук, ни носа, и так бы продолжилось, если бы какая-то дурная ворона вдруг не схватила бы его за чёлку и тоже не потащила бы, громко хлопая крыльями и лишь нагоняя стылого ветра. Когда шаг человека сбился, а сам он, сильно пошатнувшись, чуть не упал, на ворону гаркнули, и та пискляво ответив, уселась прямо на тёмной макушке и начала мелко перетаптываться по спутанным волосам. Чёлка снова упала на глаза, временно покрывая его белый мир чёрными полосками. Вот бы побольше тёмного в эту бело-серую страну, а то смотреть невозможно. Жаль и чёрный скоро смешается с белой какофонией, притеревшись слезящемуся глазу. Ворона активно ходила по его голове, сил не жалела, топорща жёсткие перья, потом начала гаркать и тянуть человека поочерёдно за донельзя красные уши. Наверное, надеялась вызвать какую-то реакцию, но всё было бесполезно. Когда проказница в очередной раз потащила его за правое ухо, Мори повернул голову в том же направлении. О как. Стая жалась близко друг другу, а за их спинами разверзся настоящий ледяной ад: всё метёт снегом, даже мелкие осколки льда летают в неистовом танце, деревья скрыты смертоносным туманом, и вокруг абсолютно белое ничего. По сравнению с их внутренним кругом, где ветер без зазрения совести можно было назвать освежающим, снаружи творилось неописуемое нечто. К сожалению, такой контраст не спасает от пробравшегося в сами кости холода. Они шли целый час, постепенно набирая высоту. Мори успел множество раз поскользнуться на сугробах и оказаться пойманным верной пушистой подушкой, умудриться дважды потерять сознание на долю секунду и оба раза оказаться облаянным и обкарканным. То, как смотрели на него все эти животные, чуть не кричало словами: «Немного осталось!», но Мори давно оглох от завываний горы. Последние минут двадцать он пытался отвлечься и потому думал. Гора явно не хочет, чтобы он находился здесь: то, как всё началось, и то, как это продолжается, доказывают это. Что тогда налетела непонятная пурга, что сейчас; что тогда странный туман, что сейчас. Но в начале пути его будто недооценили, потому сжалились и пропустили дальше. Сейчас же кто-то той же ошибки допускать не собирался: Мори проваливался в снег слишком глубоко и всё никак не мог достать до земли. Сейчас они поднимаются выше, а он тонет в белом удушливом океане уже по колени, но ползёт дальше по-животному. Ему помогают как могут, но всё равно что-то пугающе настойчиво тянет вниз, на землю, под снег. Чтоб он не дошёл, разбился, исчез. А что под снегом не гора, Мори был почти уверен, — будто по облакам идёт. Всё рано или поздно подходит к своему завершению. Спектакль, день, болезнь — и жизнь. Падая в снег, Мори видел чёрный занавес век. Наконец-то больше не нужно никуда идти… Он чувствовал слёзы на щеках — они единственные были тёплыми. А в глазах, когда те закрывались, появился серый. Кажется, он действительно глубоко провалился под снег. Стая сбежалась и начала пытаться его поднять, все лаяли и кричали животными голосами, надоедливая ворона всё тянула и тянула за волосы — но ничего. Мори слышал всё это как через толщу воды, и совсем не хотел выныривать. Под водой теплее, чем на её кристально чистой поверхности. За шиворот его грубо развернули, вздёрнув из снежного гроба, и принялись хлестать по щекам тонкими женскими ручками. Остервенело, как избивают провинившихся мужей, докрасна, до заплывающих синяками глаз, но безостановочно. Мори поднял веки. Или не поднял? Опять всё везде белое, аж тошно. Ощущение человеческих рук на шее, лице — пустое. Его наконец-то нашли и пытаются спасти?.. Но ведь волки его растерзали у той отвесной скалы… Тело куда-то потащили. Ладони внезапно стали шире и грубее, а покатые волчьи спины ощущались совсем рубленными, точно человеческими. Кто-то остервенело повторял девичьими губами одно и то же перед самым лицом. Мори сосредоточился на них. Надо же, розовые. Кто-то явно был грубым, раз нагло держал его за веки, натягивая их до предела и не давая глазам закрыться. Мори завращал глазами в том направлении, куда уходит рука — но та скрылась в молочном тумане. Он слышал и даже видел, как уставше бьётся его сердце, как оно плачется своему глупому хозяину, какой же он дурак, до чего себя довёл. Тук-тук. Тук-тук. Тук… Незакрытый глаз снова заслезился. Губы зашевелились в скорбном «прости», да так и замерли, сведённые судорогой холода. Ну вот, теперь всё наконец-то чёрное. *** — Быстрее, тащите его! Ну же! — верещало сразу два женских голоса. — До пещеры осталось пару метров! У них чертовски мало времени. Их человек преодолел большой путь, но не дошёл совсем немножко. Если они не успеют, всё это было напрасно. Тащили свей стаей, тянули кто руками, кто зубами, кто мордами рыл снег, помогая. Человек вовсе не тяжёлый, но на то он человек, что на гору ему путь заказан, вот и тянет его камнем вниз. Ноги уже провалились! Коё видела как глаз цвета вина заплывает белёсой плёнкой и становится шире. Он молодец! Держался, держался. Они успели его голову перетянуть через порог пещеры, когда слепой глаз закатился окончательно, утягивая тело вниз. Куникида заорал, хватая человека под мышки и прилагая все свои нечеловеческие способности, пытаясь вытащить его наверх; Дазай тянул собачьими зубами за рваную одежду, которая рвалась ещё больше от этого; где-то в ногах заскулил Акутагава, так сильно его придавило мёртвым грузом. Они, создания этой горы, легки как пёрышки и быстры как снежинки; люди же — от мира живых — от того их всегда будет тянуть к земле, несмотря на то, что падение с небес на землю всегда означает неминуемую смерть. Ацуши обратился в тигра вновь и, совершенно не заботясь о приличиях, схватил человека зубами за волосы и упёрся мощными когтями в камни, вытянув шею как можно дальше от обрыва, разверзшегося прямо перед их мордами. Долгие минуты игры в перетягивания закончились в их пользу. Злым богам надоело прилагать усилия, чтобы утянуть одного жалкого человечишку на свою территорию, и вместе с утихшей бурей человек стал своего нормального веса, то есть чуть тяжелее елового сука средних размеров. Они не успели сбавить напряжение, поэтому человек вместе с Ацуши пролетел в самый край просторной пещеры. Йосано вбежала внутрь первая: — Ацуши! Как он?! — тигр успел обратиться мальчиком и руками уберечь чужую голову от неприятной встречи с ледяными серыми глыбами. Зато сам получил по шапке в полной мере. Врач отбросила мальчишечьи руки в стороны и начала щупать пульс. Обернулась назад в слезах: — Господин! Я не слышу биения сердца! — Йосано, успокойся! — рявкнул человек с серебряными волосами, буквально разрезав камни ногами. — Нужно действовать быстро! Девушка кивнула и обернулась волчицей, пискнув от боли. Многие из них сегодня нарушили закон, но плевать, сейчас главное спасти эту жизнь. Это их долг. Два волка положили свои лапы на бледную худую грудь, закрыли глаза и склонили морды домиком над телом. От них паром полился малиновый и белый свет, сплетаясь постепенно в единую сферу. Булькающий шарик парил под потолком недолго, а потом спустился и остановился прямо над человеческим лбом, едва касаясь его. Волчица обессилено отползла поодаль, к остальным членам стаи, давая их вожаку закончить дело: Серебряный Волк вскочил на человека, поставил лапы ему на грудь и выпустил когти. — Только посмей умереть, вшивый докторишка! — низко зарычал он, что сама гора затряслась. Надавил лапами, и когти вошли в плоть. Чем дальше они проникали, тем ниже опускался сверкающий шар. Через несколько секунд треска человеческих костей от шарика остался торчать маленький кусочек, и волк наклонился к тонкой шее. Быстро выдохнул — и сомкнул челюсти! Сверкающая материя полностью вошла в его голову, волк отпрыгнул, давая магии вершить свои исцеляющие чары. Тело вспорхнуло в воздух, обвилось тёплым светом, выгнулось сильно — и начало медленно опускаться на скулящих волков и псов. Стая замерла, прислушиваясь. Секунда, другая, третья… Куникида, обернувшийся овчаркой, упал на камни от разъехавшихся по сторонам лап. Дышит. Хвала богам, он дышит! Псы и волки в разнобой заскулили и затявкали, падая прямо так на пол, придавленные человеком. Сегодня можно поспать и так. Громадный волк завалился набок, поперёк входа в пещеру. Крякнул, смеясь. Нельзя дать их непутёвому человеку снова простыть. *** Звон колокольчиков становился всё отчётливее. Мори заворочался и замотал головой, силясь прогнать наваждение. Этими колокольчиками мог воспользоваться только один человек. — Э-эли… Элиза… — в бреду позвал он, открывая глаза. Из пятнистых картин перед глазами Мори краем мысли отметил оранжевые сполохи костра, бледный свет безоблачного дня, фиолетовое пятно, в котором растворялась серая полоска. Мир сквозь слёзы становился всё чётче — и всё более одиноким. У него нечасто садился голос, но Элиза, его умная малышка, всегда его слышала и всегда прибегала по первому только зову, дуя пухлые щёчки и всегда готовая отвесить нерадивому дяде пару-тройку тумаков. Его рука опять была во рту той волчицы. Она сама занимала большую часть того, что сейчас было перед его глазами, но Огаю было плевать. Там, за ней, должна была быть она. Мори отвернул голову, слыша, как работают деревянные мышцы. Перед глазами одна за другой возникали разношёрстные головы, среди которых была пара жёлтых. — Элиза, где ты? — задыхаясь, снова позвал он. Порывался даже встать (его совершенно не волновали угрожающие пасти, рычащие ему над ухом), но его опередили. Перескакивая между низкорослыми щенками и звеня погремушкой, вбежала она. Да, его девочка. Элиза ослепительно ему улыбнулась, плюхнулась рядом на колени и начала что-то лепетать девичьим детским голоском. Мори смотрел на неё, пока губы сами собой не растянулись в улыбке. Она всегда первая его обнимала. Он перекатился набок, окончательно заключая племяшку в объятия и счастливо уткнулся в белоснежные локоны, шепча без конца: «Элиза, я так рад, что ты цела!»… Йосано выпрямилась. Переглянулась с Коё печальными глазами. *** Мори проснулся посреди ночи от ощущения топтания по его голове. Открыл глаза, моргнул пару раз лениво, и потянулся рукой сгонять оборзевшую в край птицу. Та громко гаркнула и перелетела назад, за спину, продолжая топтаться по его волосам. Спал он боком, но на лбу всё равно была аккуратно разложена прохладная тряпка. Он снял её и начал подниматься, ворона противно каркнула и упорхнула, уже через миг удобно усевшись на его бедре. Вдоль стены спали клубочками псы, волки, пронырливый лис. Один из них поднял голову, похлопал глазами, проигнорировал удивлённый взгляд человека и отвернулся ко входу в пещеру. В этот раз она была действительна больше и с изгибом, поэтому их начальнику больше не нужно было студить спину ночами. За поворотом показался гордо вышагивающий шакал, который высоко переставлял тонкие лапы, неся в зубах убитого им зайца. Положил рядом у костра и тогда уже обратил внимание на человека. Мори наклонил голову и попытался улыбнуться, но шакал зарычал на него и показательно отвернулся. Мори не понял шутки. Снаружи послышалось цоканье когтей. Он обернулся и увидел, как в пещеру входит огромный Серебряный Волк и трусцой бегущий перед ним маленький желтошёрстный пёсик, который его не так давно разбудил, с крысой в пасти. Выплюнув добычу сверху небольшой горки, он повернулся на человека и завилял хвостом: — О, ты проснулся! Мори слепо моргнул. Пёсик весело вилял хвостом и даже начал прыгать на месте волчком, издавая много шума. Со всех сторон завозились звери, а Мори вялой рукой массировал голову. Кожу саднило и тянуло, будто кто-то хотел вырвать ему копну волос прямо с затылка. Тонкий писк в ушах плавно мешался с шарканьем когтей, клацаньем зубов и шорохом шерсти. «Может, показалось?» — сморщился доктор, сгибаясь устало прямо над вороной, которая беззастенчиво сидела на его бедре и лупоглазо вертело на него чёрной головой. Щенок проскользнул под рукой и упёрся лапками ему в колено. Громко тявкнул, окончательно будя остальную стаю, и, дёрнув любопытно ушами, спросил ещё раз: — Человек, ты проснулся? Мори почувствовал странный упадок сил, благо, под спиной вовремя оказался надёжный бок большого белого тигра. — Кенджи-сан, не пугайте его, — проскулил тигр. Мори развернул на него голову. По рукам пошли мурашки, а рот сам открылся в немом «А». Тигр неловко дёрнул большими ушами, а где-то справа послышался скрипучий лисий смех. Огай не был уверен, что так лисы смеются, но ему этот звук показался оскорбительным. Внутреннее чутьё подсказывало, что сейчас над ним потешаются. — …Что? — едва слышно сорвалось с губ. Тигр что-то молча спросил у вожака, пара волков переглянулись, стая что-то коллективно решила. Белый зверь аккуратно улёгся, давая Огаю откинуть на него ослабшую голову. Мори начал вертеть головой, глазами выспрашивать завозившихся над ним животных, но те совсем не обращали на него внимания, ходили из стороны в сторону, мельтеша разноцветными шкурами. Слева в щёку ткнулась морда с ломкими колючими усами. Мори снова хотел спросить, мол, ответьте хоть на один вопрос, господин волк, но ему нагло лизнули щёку до самого лба, и он волшебным образом снова провалился в сон. В следующий раз он открыл глаза за секунду до смерти. Всё было темно и серо, но прямо перед лицом разверзлась широко раскрытая звериная пасть. Мори успел углядеть ряд ровных чистых зубов и шершавый толстый язык, когда с визгом отодвинул голову и аж подскочил, ударившись о чьи-то высокие тонкие лапы. Над ухом прогоготали несколько низких голосом, а пасть перед носом медленно закрылась. Волк, который явно намеревался откусить ему лицо, смотрел ему в глаза сурово и дышал намеренно громко и грозно. — Куникида-кун, не пугай ты так нашего человека, авось со страху описается ещё! Мори точно слышал этот мерзкий смех раньше. Только откуда… — Вставай, — яростно прорычал ему в лицо волк, на проверку оказавшийся худосочным шакалом, на чьих лапах сейчас Мори, считай, лежал. Огай испугался пуще прежнего и подскочил на четвереньки, панически отползая назад, пока снова не уткнулся в чей-то тёплый бок. С разных краёв пещеры на него смотрели звери, которые, с минуту помолчав, начали снова пихать его со всех сторон и на разный лад повторять человечьими голосами: «Поторопись», «Вставай уже», « Поднимайся» и прочие довольно грубые приказания. Он пытался от них отбиваться ослабшими руками, но те ухитрились извлечь пользу из его хаотичных движений, каждый раз неведомым образом подталкивая его выше и выше, пока колени не перестали чувствовать камень. — П-погодите… — Шевелись давай, — кто-то грубо толкнул его прямо в спину мордой, и Огай полетел вперёд, натыкаясь лицом на белого тигра. — Вы в порядке? — начал было он, но Мори снова отшатнулся назад, задыхаясь от страха. Ненароком он наступил на чей-то хвост, послышался высокий визг и низкое рычание. — Да угомонись ты! — рявкнул всё тот же шакал, сверкая бешеными глазами. Мори крутанулся на месте, снова падая на белого тигра. — Да что тут… Его потащили к выходу, подталкивая и торопя на разный лад. Все были заняты своими делами и буквально перелезали друг по другу, словно муравьи, по снегу расползались на маленькие «ручейки». Огай, снова ступая в ледяной снег, глухо застонал, поворачивая голову влево. И обмер. Там, откуда они пришли, ничего не было. Не было даже белой воздушной стены до самых облаков, ничего. Огай мог поклясться, что внизу, на земле, виднелись очертания его деревни. — Да какого… Но его развернули в обратную сторону, явно «намекая» ускорить шаг. — Остался последний отрезок. Самый тяжёлый, но мы не можем больше тянуть, иначе не успеем, — услужливо растолковал ему белый тигр, на которого Мори всем весом опирался. «Не успеем куда? Сколько ещё идти? Куда мы вообще идём?», — все эти вопросы остались в его голове, не заданные. Мори глянул наверх и содрогнулся всем телом. Если, по словам этих странных существ, остался последний отрезок пути, то он, бедный провинциальный доктор, трижды чуть не умерший только за последние несколько дней (недель?..), не сможет его перенести. Наклон был очень крутым, снега ещё больше, ветер ещё сильнее. Казалось, одна малейшая ошибка — и разобьёшься, сорвавшись в пропасть. А за спиной действительно была пропасть. Не крутой склон, не даже редкий лесок, ничего. Пустота, которая заканчивалась за много-много ри* (1 ри=3,9 км) до земли. Страх обуял душу, обволок её, как снежное молоко вокруг них. Теперь завеса не стеснялась никакого расстояния, жалась настолько плотно, что Мори не видел ничего дальше своего носа. Даже руку, которой он держался за чью-то жёсткую шерсть. Он будто шёл в пустоте, где даже ощущения под ногами не было. Вытянув руку, он ничего не почувствовал, ни до чего не мог дотянуться. Вертеть головой было бесполезно — один плотный туман, который не душил его чисто из соображений собственной совести. Время потерялось мили назад. Мори изо всех сил сжимал в руке клочок шерсти, но, стоило ему попытаться запустить руку дальше, как натыкался на неизменную пустоту. А разжимать руку не хотелось, как не хотелось умирать, а это точно произошло бы, отпусти он хватку. Возможно, с ним говорили, на него лаяли или рычали, но всё пусто. Туман надёжно защищал его от всего вокруг, — даже от собственных мыслей. Пока за спиной не послышался звон колокольчиков. Мори рванулся обернуться, но его за грудки что-то удержало, не давая двинуться в сторону. За плотной молочной завесой то и дело мелькали размытые тёмные пятна с красными точками, они выплывали на долю мгновения, но тут же рассеивались, не успев собраться в единый образ. «Не держите!», — хотел завопить Огай. Кто они такие, чтобы удерживать его от его любимой племянницы? Он за этим сюда и шёл, чтобы найти этот чёртов цветок, из листьев которого он сварит чёртову бурду, которая вернёт ему Элизу! Да кто вы такие!.. Перед глазами встала картинка, чёткая, как никогда прежде. Небольшая горная опушка с наклонившимися высокими деревьями, растаявший снег, пара кустов дикой смородины. Девочка прячется за кустом, но её легко найти — у неё в руках кагура судзу* (Миниатюрные колокольчики, либо прикрепленные к металлической спирали, либо к бронзовым кружочкам в несколько этажей для танца кагура), самодельные, конечно, Мори дорого пришлось заплатить кузнецу за три кольца и стержень. Жрицы смеялись с Элизы — яркой, словно солнце, но неуместной, словно белая роза в букете полевых цветов. «Элиза». Иностранное имя, чуждое, но его малышка никогда не переживала, всегда высоко задирала миниатюрный носик и гордо вышагивала мимо завистников. А то, что кругом были именно завистники, догадаться было нетрудно. Волосы цвета пшеничных полей, голубые, словно само небо, глаза, ярчайшая улыбка, европейская элегантность, — и японские колокольчики в ручках. Произведение искусства. Мори намеренно шагает мимо куста, притворяется, что не слышит звон кагуры, что ветер слишком силён, чтобы уловить музыкальный перелив. Обязательно встаёт спиной, закрывает глаза, греясь под редким солнцем, и ждёт, когда, когда же она, его милая малышка, дочь его любимой сестры, прыгнувшей не на тот корабль, выбежит из укрытия и больно ткнёт его металлическим стержнем прямо в спину. Он упадёт, а она будет смеяться, как всегда было. Но минуты проходят, а Элиза всё не выбегает из-за куста. Мори не выдерживает беспокойства и оборачивается, цепенея. Его малышка, его маленькая Элис-чан, отмерившая едва ли восемь годков на этой земле, стоит у дерева, держа в руках колокольчики кагуры, и улыбается мёртвой улыбкой. Белая кожа стала серой и пожухлой, ослепительные глаза потускнели до серости грязи, а от улыбки и щёк остался жуткий мертвецкий оскал и черепные кости. Вокруг сгрудились люди, бесцветными тенями кружащие по опушке, и начали тихо перешёптываться: «Ну надо же, какое несчастье!», «Бедный доктор!», «Как жаль, как жаль…». Шёпот, что был громче любой грозы. Элиза стоит, улыбается, а вокруг дождь и открытый гроб. Земля под руками мягкая, и Огай молится, чтобы лечь туда вместо неё. И бьёт молния, а в голове пещера на вершине горы, что сейчас отбрасывает траурную тень. Ну конечно! Элиза просто больна. Сильно захворала, что похудела до неузнаваемости. Он пойдёт и положит её в дом, будет ухаживать, пока не соберёт вещи, а потом попросит милую добрую соседку-старушку приглядеть за той, кто ей стала как внучка. Гора зовёт, заунывно крича, чтоб поторопился. И Мори бегает по дому, скидывая в мешочек лишь самое необходимое. Мешкается, замерев подле колокольчиков. Уже почти кладёт их, но в последний момент передумывает, разумно предполагая, что лучше не злить хищников, которые, несомненно, будут его поджидать. Звон за спиной становится всё сильнее, и Мори уже не хочет никуда идти. Должно быть, он так сильно перепугался, что не заметил, как его малышке полегчало, как она поправилась в тепле, пока он шастал по холоду и голоду в снегу. Но кто-то упрямо тянет его дальше. Мори раздражается. Ну куда, скажите, вы меня тянете, если меня ждут там, внизу?! Пустите же, глупое зверьё! Но тело не слушается, послушно шагая по камням. То потянут его за руку, не чураясь вцепиться зубами, то чуть ли не швырнут на шкирку, роняя его на острые камни. И чем дальше он шагает, тем громче звон металлической игрушки. Уже на звон это не похоже, просто гудение металла о металл. Ушам больно, и он мотает головой, порываясь закрыть уши руками, но руки более не в его власти, замершие настолько, что сквозь туман видно синие пальцы. Перед глазами снова опушка, его девочка стоит на её краю, в тени деревьев, и улыбается. Не манит, просто ждёт. Знает, что он пойдёт добровольно. Куда бы она не забежала, где бы не спряталась, Огай всегда её найдёт, обнимет, и даже не станет обижаться, когда она на него будет дуться. Но вот за её спиной вырастает большая фигура. Мори порывается крикнуть ей: «Берегись!», но язык — льдинка. Зверь серый, огромный, высокий. Он шагает к нему, не сводя серых глаз. Элиза улыбается, на её щеках играет детский румянец. Волк обходит его со спины, встаёт рядом и тоже смотрит. Конечно, даже зверю приятно смотреть на нечто красивое. Огай тянется к нему, зарываясь рукой в мягкую шерсть. Словно он всегда был рядом. — Элиза, дорогая, иди к нам. Но девочка не двигается. Мори делает шаг к ней навстречу, но зверь клацает зубами, хватая его за воротник. Мори возмущается, а в голове твёрдый голос говорит: «Ты знаешь, что нельзя». Нельзя что? Обнять племянницу? «Отпусти её». Куда? В лес? Одну? Ты совсем сдурел? «Ты знаешь правду». Мори вертит головой. «Посмотри на неё. Не на своё воспоминание, а на неё». Мори смотрит. Нечто тёплое течёт из уха. «Что ты видишь?». Элизу, — порывается сказать Огай, чтоб надоедливый зверь от него отвязался. Поворачивает голову к девочке. Щёчки пропали, как и весь цвет. Красное кимоно сменилось белым, без единого пятнышка, волосы потускнели, а глаза впали. И что? Это всё равно моя Элиза! В руках её звенит кагура. Колокольчики ржавые, непослушные, но звенят исправно высоко. Разве что траурно. Но разве он не купил ей эти колокольчики всего несколько дней назад? Когда они… «Да.» С подбородка что-то капает, а на её белом кимоно появляются пятна земли, рваности, царапины, пыль. Он незаметно обрастает щетиной. «Как давно это было?». Девочка улыбается, шагая в тень. Солнце тускнеет, пляшут колокольчики, она танцует. — Двадцать лет назад. *** Мори будто выныривает, задыхаясь. Воздуха критически мало, в ушах стоит набатом тонкий писк, а с носа всё что-то течёт. Он заваливается, но под руками оказывается пара-другая шерстяных спин. Серый волк смотрит на него одобрительно и по-доброму. Мори восстанавливает равновесие, оглядывается. Вокруг ни тумана, ни снега. Он стоит на камнях, перед глазами узкая каменная лестница, между ступеньками которой поместился бы целый лис. Она идёт высоко, линий опоясывая кратер, внутри которого они каким-то чудом очутились. Он задирает голову, прослеживая её конец. Три витка, и страшные ступеньки уходят куда-то вглубь горы. Огай понимает — пещера из его сна, она там, на вершине этой кошмарной лестницы. Лисы, вороны, волки, псы и шакалы сидят полукругом рядом. Вожак подходит к нему со спины и садиться рядом, давая опереться о тёплый бок. — Если хочешь, можешь вернуться, — Мори смотрит на него. — Но тогда мы ничем больше не сможем помочь. Откуда-то сверху течёт вода, она красиво падает, уходя в небольшую лужицу где-то внизу, и оттуда стекает тонким горным ручейком. — Если хочешь остаться, поднимись по этим каменным ступеням, там ты найдёшь то, что ищешь. — Но? — Мори лениво наклоняет голову. В мыслях пустота, но он так устал. — Но пройти этот путь ты должен в одиночку. Никого из нас не будет рядом, чтобы поймать тебя, если ты сорвёшься. Мори глухо смеётся. Что так, что так смерть. Так чем отличается один путь от другого? Мори отрывается от тёплого бока, нехотя выпрямляясь. Вокруг всё ещё лютая зима, хотя нет ветра. — Внизу меня всё равно никто уже не ждёт, так почему бы не попробовать? — улыбается он, и под взорами десятков глаз делает шаг к каменным ступеням. На периферии сознания крутятся мифы и легенды, сказки, которые ему читали и которые он потом читал сам. Где-то глубоко есть ответ, но сейчас Огай в нём не нуждается. Плевать, что наверху: тёплая постель, костёр, цветок или что-то ещё. Если он сорвётся, то хотя бы умирая увидит что-нибудь красивое. Рука касается камня горы, а нога ступает на первую ступень. Эти каменные дощечки выглядят крайне ненадёжными: узкие, короткие и очень тонкие. Наступишь — тут же сорвёшься. Но вот вторая нога отрывается от земли и встаёт на следующую ступень, и почему-то в душе зарождается птенчиком неуверенная птица счастья. Огай оборачивается, чтобы улыбнуться зверям, но тех нет и в помине — каменная поляна пуста, будто на ней сотни лет никого не было. Мори отворачивается и идёт дальше, медленно и осторожно. Пускай это был лишь его бред, лишь горячный сон, зато сейчас он чувствует себя хорошо… почти прекрасно даже. Сверху льётся солнечный свет и прозрачный водопад, где-то далеко внизу зелёная поляна, полная горных рудников и цветов. «Я точно над облаками», — улыбается он. Половина пути позади, как солнце гаснет, перекрытое облаком или тучей. На мгновенье сердце его ухает, замирая, и он останавливается, оказавшись в полутьме. До земли непонятно сколько, под ногами лишь хрупкие каменные ступени, которым явно не одна сотня лет, а впереди неизвестность и тьма. Чем выше, тем темнее, меньше солнца и самой жизни — она вся там, на земле. Вокруг звенят колокольчики, и Огай идёт дальше. Пару раз едва не срывается вниз, повиснув на одних слабых руках, на которых остались пятна крови и царапины, ладони его теперь тоже разодраны, но, кроме кратких моментов ужаса, подъём проходит спокойно. Даже не зная, что ждёт его впереди, Огай уверен, что худшее уже позади. Про себя он смеётся, что сошёл с ума окончательно. Уже лет десять нет той доброй соседки-старушки, а её дети и внуки и вовсе не переняли у неё и часть обаяния и доброты. Кагура давно поржавела, когда он, не выдержав, раскопал труп Элизы, изымая то, что осталось. Его тогда вроде избили и едва не казнили, но он слабо помнит тот день. Игрушку у него тоже, кстати, отобрали, из жалости, смешанной с брезгливостью, оторвав один колокольчик и швырнув ему. Ступая на последнюю ступеньку, Огай разжимает кулак. В руке перекатывается и звенит тот самый колокольчик, почерневший от влаги и ветров, даже ржавчина почти чёрная. Но звук его нисколько не изменился, если Огай правильно слышит. Правая рука проваливается, и Мори оборачивается. Весь этот путь вёл его сюда — в пещеру из его сна. Он смело шагает, ни сколько не озабоченный вновь засиявшим в кратере солнцем. Внутри темно, влажно и узко, Мори идёт дальше, перекатывая в руке колокольчик. Выход лежит за плотной стеной воды, но он не знает, есть ли за водой земля. Было бы обидно провалиться в пропасть после того, как он дважды туда не упал. Вода тяжёлая и тут же давит его, роняя на колени. Огай кряхтит устало, но выползает из-под её всемогущего давления. Под руками трава, вокруг буйство весенней природы и тепла. За деревьями показываются животные силуэты один за другим, все они собираются в тени. Огай немного хмуриться от жуткой картинки из его видения, но садиться ровнее — сил встать уже нет. Звери ждут чего-то несколько минут в тишине, а потом один за другим выходят на свет. Стоит их лапам коснуться травы, как они обращаются людьми. Огай почему-то не удивлён. Женщины и мужчины разных возрастов выходят, вставая в полукруг в своих кимоно цвета шерсти. Потом громко вылетает ворона, падая на траву несуразным человеком. Мори невольно улыбается. Этот молодой человек явно кормился за счёт его волос. Все они молча смотрят на него, а потом плавно расступаются. На границе показывается могучая фигура их вожака, волка, из-за которого Мори Огай до сих пор жив. Хотя, возможно, этого не планировал. Серебряный Волк успевает половиной тела покрасоваться на солнце, прежде чем наконец-то принимает человеческий облик. Мужчина с серебряными волосами, морщинками в уголках глаз, жёсткой походкой и добрыми глазами идёт к нему, присаживаясь подле на колени. У Мори нет сил что-то говорить и думать, даже дышать особо не хочется, поэтому неудивительно, что, когда из его ослабевших рук выпадает колокольчик, его мигом уносит сильное дуновение ветра. — И что же ждало меня на вершине? — всё же собирается с силами доктор. — Новая жизнь, — отвечает вожак, подавая руку. Мори смотрит ему в глаза. Стальные, без толики ребячества и детской непосредственности, совсем не как у его Элизы. За спиной звенят колокольчики кагуры, и его девочка шепчет на ухо: — Ринтаро, ты тоже уже не такой. — Да, моя дорогая. — Так иди. «И не мешай мне играть!» звенит в его голове, когда наконец ветер стихает. Мори хватает протянутую руку, но не как последнюю соломинку, а как равное предложение. Как приглашение войти в новый дом. Как признание нового члена семьи. Солнце больше не гаснет. **** Спустя десятки лет в деревне под Горой сложилась новая легенда. Она гласит, что тому, кто пережил величайшее отчаяние, нужно идти на Гору в пещеру за неведомым цветком. Может быть, если боги будут милостивы, вы отыщете цветок. Но если смилуются Духи, вам повезёт встретить волка с тёмно-фиолетовой шерстью, идущего бок о бок с Серебряным Волком. Что принесёт эта встреча, никто не знает. Но если вам повезёт, жизнь подарит вам ещё один шанс. Конец.