Бомба

В классной комнате заведена бомба с часовым механизмом. Сквозь нудную лекцию учителя Кацуки почти слышит мерное тиканье, которое доносится за его спиной, оттуда где сидит щуплый зеленоволосый одноклассник. Кацуки только не знает, когда эта бомба должна взорваться. Бакуго устало закрывает глаза: последнюю неделю он не может расслабиться. Наблюдение за "заклятым другом" детства становится его наваждением, в котором он до последнего не может себе признаться, но и врать себе кажется чертовски нелепым. Кацуки может с точностью до минуты назвать день, когда он впервые услышал тиканье, потому что был никем иным, кто завел механизм. "Сделай прыжок веры с крыши и молись о причуде в следующей жизни". Кацуки и мягкость – не сочетаются. Мягкость – это о его отце, но ни для кого не является секретом, что яйца в семье именно у его матери. И глядя на мать, Кацуки твердо знает, что мягкость означает слабость. Кацуки, конечно, никогда вслух этого не признает, но обожает старую каргу и знает, что она любит его не меньше. Они обмениваются грубыми репликами, ругаются до хрипа в горле, бросаются резкими и обидными словами, но таков уж их стиль общения и все всё понимают. Кацуки просто упускает из внимания, что привычный для него стиль общения не является нормальным для остальных семей. Кацуки до последнего верит, что Деку его понимает, умеет говорить на его "языке". Также, как он никогда вслух не признает то, что он до одури любит свою маму, Бакуго никогда не признает, что вопреки всеобщему убеждению, у Изуку есть позвоночник. Беспричудный или нет, но сколько бы ударов Кацуки ему не наносил, Деку каждый раз поднимается на ноги. В тот день, когда включается часовой механизм, Кацуки впервые отчетливо чувствует, что Деку наконец-то готов сдаться. Эта мысль лишь слегка щекочет краешек его сознания, прежде чем Кацуки убирает её настолько далеко, насколько это возможно. Изуку – на редкость упертый ублюдок в конце концов. Но эта мысль не умирает до конца, и оживает каждый раз, когда он видит как Деку слепо движется среди остальных школьников, бледный и равнодушный, как привидение. К концу недели Кацуки уже оказывается на грани. – Ой, Деку! Надо поговорить, – зовет он ботаника, когда одноклассники начинают расходиться по домам. Остальные поспешно покидают классную комнату. Изуку перестает убирать вещи в рюкзак, сканирует его внимательным взглядом и пожимает плечами. Ни радостного "Каччан", ни надежды в глазах, ни даже страха – вообще ни малейших эмоций. Глядя ему в глаза, Кацуки кажется, будто он вглядывается в пустоту. Он стряхивает с себя это ощущение. – Я… – слова застревают в горле, но он проталкивает их наружу. – Я хотел извиниться, – угрюмо говорит он. Кацуки не знает, чего он ждал. Мидория поднимает на него прежний, неподвижный, равнодушный взгляд – За что? – За… – Кацуки откашливается, пытаясь подобрать слова. Он не хочет извиняться. Конечно, не хочет. Он может пересчитать по пальцам, когда он это делал. Но сейчас он чувствует, что должен сделать это. Пока не случилось что-то страшное. Вот только почему это должно быть так сложно? – За те слова в классе. И за твою тетрадь. Я не должен был взрывать её, – говорит он наконец. – Не должен… – эхом отзывается Изуку, будто не понимает смысл сказанного. – Не за что извиняться, Бакуго, – отрезает он затем и поворачивается, чтобы уйти. Кацуки не собирается это позволять. Он рывком хватает его за плечо, заставляя обернуться. – В чем, блять, твоя проблема? – гнев нарастает. Он не может это выдержать. Это безразличие. Если ему придется силой выбить эмоции из этого ублюдка – он это сделает. – Ты, блять, хочешь увидеть меня на коленях? Мне что, вымаливать твоё прощение, урод?! Чего ты, блять, хочешь?! – кричит он, брызжа слюной. Изуку на протяжении всей его тирады продолжает стоять с каменным лицом, и это доводит его до точки кипения. – Ничего. Незачем извиняться, когда всё сказанное было правдой. Я просто не мог её увидеть. На самом деле я должен быть тебе благодарен. Кацуки бьёт его наотмашь, но Изуку даже не пытается прикрыться. Он запинается, падая на задницу, и медленно поднимает руку к лицу, потирая ушибленную щеку. – Ну, это было больше похоже на тебя, – произносит он, поднимая голову и выжидающе глядя на Кацуки. – Что-нибудь еще, Бакуго? – Прекрати, блять, так меня называть! Кацуки набрасывается на него с рычанием. Удар следует за ударом, но Изуку едва пытается прикрыться. Шум привлекает кого-то неподалеку – Кацуки едва соображает что-либо, когда его оттаскивают от почти бессознательного тела. Его костяшки содраны, белая рубашка, выглядывающая из-под гакурана, теперь заляпана кровью. На Деку страшно смотреть: у него сломан нос, оба глаза опухли и всё лицо больше напоминает фиолетовое месиво. О том, как он выглядит под рубашкой, Кацуки не хочет даже задумываться. Его ведут к директору, в то время как Изуку уносят в кабинет медсестры. Кацуки знает, что ему крупно повезет, если этот инцидент не отразится на его записях об успеваемости. Когда школа сообщит обо всем его родителям, старая карга придет по его душу, и он чертовски уверен, что на этот раз без последствий не обойдется. Тётушка Инко будет в шоке, и он даже не хочет думать о том, каким глазами она будет смотреть на него, когда узнает. Кацуки уверен, что на этот раз он зашел так далеко, что ботаник отправится на какое-то время в больницу. Он чувствует отвращение к себе. Никогда раньше он не переходил эту границу, настолько откровенно используя своё физическое превосходство над человеком, тем более над тем, который в принципе отказался от сопротивления. Но имеет ли это значение, если неделей ранее он уже совершил нечто похуже? Будет ли это иметь значение, когда часовой механизм закончит свой отсчет? …Кроме того, хотя эта вспышка была полностью основана на эмоциях, в сознания Кацуки пульсирует одна мысль: Деку ничего не сможет сделать, пока находится под присмотром врачей. Кацуки просто купил себе и ему немного времени, в течение которого у него будет возможность подумать, что делать дальше. Так он говорит себе. Изуку Мидория – бомба с часовым механизмом. И Кацуки не знает, как её теперь остановить.