Рассвет

      — Альбус!       Геллерт поднялся, потянул руку к окну башни — в пятно света. Он был словно слепой.       — Любовь моя? — и снова в груди Альбуса зашевелилась скользкая змея страха. Что это утро — последнее. Что сейчас, прямо в этот момент, он терял Геллерта безвозвратно.       Сколько раз на его памяти Геллерт просыпался в агонии, запертый в своих видениях, в картинах печального будущего. В иллюзии еще неслучившейся войны, и не одной. Сколько смертей он видел, массовых, бездумных, жестоких. Сколько раз Геллерт терял его, Альбуса, в своих видениях. Так много боли для одного истерзанного разума. Геллерт был бы не первым провидцем, сошедшим с ума.       — Альбус, я понял. Я знаю, кто такие провидцы, я все понял, — Геллерт обернулся и улыбнулся Альбусу. Его медовые волосы подсветились солнцем, и он весь был словно из золотого света, как в первый день, когда Альбус встретил его. Юного и бесстрашного в своей юности, самоуверенного могущественного волшебника.       — Альбус, времени не существует, — зашептал Геллерт, и глаза его горели радостью сделанного открытия.       — Я не понимаю тебя.       — Это все иллюзия, данная нам по слабости нашего разума. Но теперь я вижу, я вижу все: прошлое, настоящее, будущее, — Геллерт засмеялся. — Иди ко мне. Я хочу показать тебе.              Геллерт поманил, и тонко зазвенела нить связи между ними. О, видит Мерлин, Альбус не хотел сопротивляться. Как давно он просил Геллерта разделить с ним бремя этих видений, но раз за разом Геллерт отказывал. Его так пугала мысль потерять Альбуса, потерять разум Альбуса, — и вот, теперь...       — Ты думаешь, я готов?       — Да, — Геллерт кивнул и потянулся к Альбусу, жаркий, взбудораженный и обольстительный. — Время пришло. Ты поймешь, любовь моя.       Натяжение в груди стало едва выносимым, и Альбус подался к Геллерту, не в силах больше сопротивляться. Геллерт поймал его, обвил лицо своими тонкими пальцами, выдохнул в рот и снова заулыбался. Альбус сосредоточился на руках, удерживающих его, на этих сияющих глазах, и открыл свой разум.       Они не делали этого годами, с тех самых пор, как видения стали поглощать Геллерта до слепоты к реальному миру.       Но все же это было привычно, будто они вовсе никогда не ставили щиты друг от друга. О, как отчаянно Альбус желал не запирать эти двери больше никогда. Они с Геллертом были так безнадежно зависимы друг от друга, сплавленные кровью и магией, и если бы Альбус мог, он спаял бы их разумы в одно, он впал бы в вечный сон их единения, — только бы смешаться с Геллертом окончательно.       Геллерт засмеялся, его руки сжали сильнее, до боли.       — Альбус. Альбус. Смотри.       И все видения открылись ему.       Будущее, страшное как адов котел, развернулось во всю ширь. Война за войной, смерти за смертями, вся жизнь их была — нить к неизбывному темному горю. И они считали, что смогут это остановить, что их объединенной магии будет достаточно? Какая наивность. Альбус почувствовал, что горло перехватило слезами, детскими слезами обиды и бессилия.       — Альбус, — снова настойчиво позвал Геллерт и — раздвинул память об этих видениях, приращивая к ней мгновение настоящего, а потом и прошлое. Геллерт шел все глубже и глубже, пока былое и грядущее не соединились, все закольцевалось и стало — одно. И Альбус вдруг увидел. Времени не существовало. И в этом больше не было боли.       Альбус поразился простоте открытия.       Они-то думали, что знания провидцев — это осколки разных вариантов будущего, которые разламывают реальность и проникают в настоящее. Как же ловко они обманулись.       Геллерт засмеялся, и Альбус засмеялся тоже.       Подумать только, ведь это всегда было перед глазами. Не реальность. Театральная ширма.       И настоящее было ширмой, и в прошлое уходила вереница этих ширм — воспоминания-декорации, призванные подкрепить, утвердить обман. Существовали вообще эти воспоминания когда-то? Не было ли все это сном, случившимся в тот же момент, что Альбус, человек без прошлого, появился здесь вместе с Геллертом, таким же отблеском чего-то огромного и непостижимого? А вся их история написалась, чтобы они не смутились того, что вдруг воплотились здесь на мгновение?       Но нет, нет, они тащили за собой груз этих декораций, груз своих тел, своих желаний и своей боли. До этого момента. Когда Геллерт увидел, что будущее, прошлое и даже их настоящее — суть одни видения, а реальность была за ними, была тем неосязаемым и вечным, из чего они все пришли и к чему собирались вернуться.       Ни плоти, ни времени не было в этой реальности. Геллерт оказался прав.       И если времени не существовало, значит они, Геллерт и Альбус, были вечны, и в то же время их вовсе не было. Они рождались и умирали в один момент. И этот момент был — все, и этот момент был — ничто.       И если плоти не существовало, то Альбус с Геллертом тоже были — одно. От этого знания Альбусу стало так легко, как никогда прежде не было.       — Геллерт. Геллерт.       — Да, Альбус, — ответил Геллерт на незаданное, невысказанное. — Пойдем.       И Альбус, потерянный в ослепляющем свете, наконец перестал цепляться за отзвуки их голосов, за эхо прикосновений Геллерта.       Яркая вспышка осветила стены Хогвартской башни, и два уважаемых профессора, Альбус Дамблдор, преподаватель трансфигурации, и Геллерт Гриндевальд, преподаватель прорицания, исчезли.