Под землёй, говорят, холодно

Вы познакомились случайно. Туббо зашёл к Томми, чтобы забрать у него свои учебники по ботанике, что он любезно одолжил своему другу для подготовки к экзамену, а ты открыл ему дверь. Ты лучезарно улыбнулся и сразу впустил его в дом, что-то щебеча про помощь с учёбой, а Туббо растерянно стоял в прихожей, даже не разувшись. — О, Туббс, это Ранбу. Его родители спихнули его на меня. У него, видите ли, проблемы с успеваемостью. Будто я могу чем-то помочь. Весь лепет стал фоном. Какая-то ваша мелкая перепалка, задорный смех Томми, предложение остаться на ужин, — всё это гундежом отошло на задний план в его голове, пока он тупо смотрел на протянутую ладонь. Когда к нему вернулась способность говорить, он улыбнулся и пожал руку, наконец взглянув в твои глаза. — Я Тоби. — Приятно познакомиться, Тоби. Ты сжимал его ладонь значительно дольше необходимого, и, когда Томми опять появился в проходе, вы резко одёрнули руки, зная, что это действие не осталось бы незамеченным. Зная, что Томми бы сразу засмущал вас своими тупыми шутками. Туббо часто думает, что та встреча была ошибочной, что, если бы у него был маховик времени, — он хотел бы не знать все эти глупые факты и шутки из фильмов, которыми ты одержим, — он бы точно вернулся в прошлое и просто пошёл домой, решив занести учебники в другой день. Было бы проще тебя не знать. Но всё рушится на мелкие осколки, все его желания и мысли сгорают синим пламенем. Туббо научился жить с обидой, со злостью, с болью. Все люди, которых ты встречал, рано или поздно встретились бы в твоей жизни в любом случае. Всё, что произошло, должно было произойти. Томми бы назвал это глупыми детскими сентиментальностями, безосновательной верой в нечто, распределяющее всю твою жизнь, в нечто, называемое судьбой. Туббо послал бы его нахуй. Вы списывались каждый божий день с момента вашего знакомства. Ты маньячески нашёл его номер и написал поздней ночью одинокое «йо;)», и Туббо почти заблокировал тебя, но быстро узнал того единственного человека, способного на подобное. (Он ненавидел себя за это) Ты рассказывал много весёлых историй о том, как ты обдолбался до безумия со своими знакомыми, о том, как тебя отговаривали от идеи поплавать ночью в пруду, о том, как твоему пьяному в усмерть другу отрезали дреды незнакомые пьяницы, а он звонил тебе почти каждый день, когда шёл со школы домой (разумеется, оправдывая это собственной безопасностью), играл тебе на фортепиано в ночных звонках, делился разными глупыми фактами, которые случайно узнал из какой-то глупой передачи. Ты рассказывал ему о веществах, и он тонул в тебе всё глубже, считая интересным и недостижимо взрослым, загадочным и скрытным. Он хотел разгадать твой секрет, но лишь напоролся на ножи, изранив свои руки. — Я не заслужил тебя. И, Боже, лучше бы он поверил тебе тогда. Это всё было из-за тебя. Его счастливый смех с очередной тупой шутки — из-за тебя. Его желание прыгать на месте от радости, увидев знакомое лицо на вокзале, — из-за тебя. Его нервозность и страх признаться — из-за тебя. Его жар и нежность, когда ты его поцеловал, его отчаяние, когда ты охладел, его отвращение, когда тебя поглощало твоё собственное безумие, его боль, когда ты исчез. Это всё всегда было лишь из-за тебя. Лишь для тебя. «Надеюсь, ты доволен» — так и никогда не было отправлено в ваш пустой диалог. Туббо отвёл вас на крыши старого нерабочего завода, с которых было видно окраины города, в который ты приезжал раз в месяц со своими родителями. Он улыбался, в его глазах отражались огни, оледеневшие руки были спрятаны в карманы. Ты притянул его за подбородок и, со словами «это единственный шанс», аккуратно поцеловал его, потерянного и продрогшего. Он обнял тебя за шею и, встав на носочки, ответил на поцелуй. Сейчас он хочет расшибить себе голову из-за выцарапанного в сознании воспоминания. Отвращение и яд растекаются по венам, когда он вспоминает, как вы целовались, лёжа на диване. Твои руки были везде, и он поддавался. Твоё дыхание оставляло ожоги на его коже, и он льнул ближе. Ты был пьян. И он знал это. Всё, что он может посветить тебе сейчас, — одинокая слеза, разрезающая его нежную щёку. Он запрещает себе большее. Он почуял что-то неладное, когда ты впервые пропал. Ты, конечно, объявился через пару дней, извинился, но ничего не рассказал. Ты отдалился. Это всё, что было важно. Ты постоянно воинственно восклицал что-то о правосудии, о свободе, о вечной молодости, а он внимательно слушал с раскрытым ртом, боясь упустить хотя бы одно твоё бессмысленное слово, будто, потеряв одну незначительную деталь, он мог больше никогда не разгадать тебя. Твоя тайна была в твоих тупости и страхе. Ты уверенно обманывал абсолютно всех вокруг, и Туббо не стал исключением. Туббо повёлся на твою улыбку, на твоё тепло, что на деле источала газовая плита, на твои умные слова, в которых на деле не было ни доли смысла. Общение быстро сошло на нет, оставив вас лишь на редких фотографиях. Вы всё ещё были связаны невидимой нитью, которая не была порвана лишь из-за его страха тебя потерять. Вот вы, держась за руки, бежите до последнего автобуса, вот вы целуетесь на кухне, пока твои руки ощупывают его рёбра, вот вы, соприкасаясь плечами, идёте с утра в магазин за булочками после вашей первой ночёвки: вы обнимались всю ночь, боясь отпустить друг друга даже в туалет. Теперь всё это безрезультатно валяется на помойке. На свалке из воспоминаний. Когда он узнал, что ты умело врал ему последние месяцы, пряча свою зависимость глупыми словами про «я бросил», в нём погасло солнце. Он ненавидел тебя. Он любил тебя. И он всё ещё боялся тебя потерять. Но, говорят, нельзя потерять то, чего никогда не было. — Тебя никогда не было со мной. Всегда были только вещества, — сказал однажды Тоби, когда вы молча сидели в его комнате. Слова утонули в темноте, и ты ничего не ответил, лишь делая очередную затяжку и закатывая глаза. А потом он узнал, что ты спрашивал о его самочувствии у вашей общей знакомой, и его сердце начало плавиться. «Он помнит меня» — и сердце учащало свой ритм. «Он думал обо мне» — и его губы трогала улыбка. «Он беспокоится» — и он думал, что ты исправился. И он опять написал тебе. Ты сказал, что все люди, которые любили тебя со всеми дырками в твоём прогнившем чердаке, в твоей забытой у дряхлого пирса лодке мертвы, давно лежат в земле, разъедаемые червями. Почему ты не похоронил и его? Засыпь дряхлой почвой, только, пожалуйста, одень его в свитер, что потеплее. Под землёй, говорят, холодно.