Вало

Редкие прохожие с удивлением оглядывались - никто не верил, что переполненные мусорные баки у остановки были клумбами. Но остывающее сентябрьское солнце подсвечивало лепестки на серых стеблях, убеждая: да, в самом деле, сезон хризантем. Свежая горечь просачивалась в каждый уголок этой провинциальной дыры. От уныло-стандартной школы плыли золотые волны и захлестывали пеной опавших лепестков тротуары у почты, рыжие костры пробивались в затоптанных палисадниках возле домов. И от этого ранящего аромата было не скрыться! Даже здесь. Чон поморщился, точно от боли, и, рывком запрокинув голову, выплеснул содержимое стакана в рот. Крепкий алкоголь прокатился по телу огнем, и Чон так ясно вспомнил, как два года назад он, словно обожженный, метался по незнакомому захудалому городку, лихорадочно разыскивая подходящее место, наматывая круг за кругом. Будто издеваясь над смертельной необходимостью, одинаковые пятиэтажные дома, чахлые деревья, ржавые коробки гаражей - одни и те же, зловещие подъезды - все на одно лицо и лавочки без сидений, и щиты объявлений, и остановки-близнецы почти довели его до головокружения… Он уже почти отчаялся найти желаемое, как вдруг наткнулся на этот «оплот культурной жизни»: кричащая неоновая вывеска «Белая лошадь», непременные завсегдатаи - от сопливо-неприкаянных шестнадцатилетних до поношенных сороковников, курившие у распахнутых дверей, из которых тараном по ушам била музыка… Дом. Чон учуял его тогда за квартал, как изголодавшийся пес, и нога без его участия вдавила газ до упора, превращая «Волгу» в болид, размазывая уличные фонари по черному бархату ночи… Он резко тормознул у входа, выскочил из машины, споткнувшись по пути, вызвав взрыв хриплого гогота (на фиг! сейчас на фиг всех!), и спустя миг ввалился в бар. Прямо перед ним на стойке глупо и неудобно торчало чучело лошадиной головы, вынуждая посетителей заглядывать то справа, то слева, чтобы заказать выпивку. Скользнув равнодушным взглядом по этому чуду дизайна, призванному сражать наповал любого, кто посещал заведение впервые, Чон уверенно, точно бывал здесь каждый вечер, бросил бармену: - Один «Джек»! И стакан горячего молока. Губы сами скривились в усмешке, стоило вспомнить лицо бармена после того первого заказа… Да, теперь он уже не вздрагивает при этих словах - сколько раз он их слышал, сколько заказов принял… Сколько времени утекло, черт возьми! Сколько его потрачено, разбазарено зря!… Все зря. Усмешка потухла. А ведь сегодня день необычный - маленький праздник. Нет, Чон не гордился им, но отмечал обязательно. Самый пристальный наблюдатель не нашел бы разницы между этим вечером его жизни и многими другими: все тот же бар и тот же виски, все та же пепельница с месивом окурков и тот же одинокий мужчина за столом. Но для Чона это был особый вечер, наполненный болезненно-сладостными воспоминаниями. И горечью стыда. И холодом потери. Год назад в этот день он напился вдрызг, поражая воображение «коллег» армией стаканов - обычных и седых от молока на липкой поверхности клеенки перед ним. И все, что дальше сохранила его память, это руки случайной и дешевой женщины, поспешно расстегивавшие его ширинку… А больше ничего. Можно было бы подумать, что он мечтает потерять в пьяном угаре свое прошлое… Но истина состояла в том, что Чон Чонгук, тридцати четырех лет от роду, до ужаса боялся забыть причину этого праздника (тайного, запретного, принадлежавшего лишь одному ему!). Боялся забыть, что именно он отмечает вот уже второй год подряд в рок-баре с идиотским названием и головой мертвого животного над стойкой. Он пил уже час, размеренно и методично надираясь. Но, казалось, деньги были выброшены на ветер - его рука все так же твердо подносила к тонкой линии рта то стакан с виски, то чашку с теплым молоком, до смешного домашнюю - в крупный красный горошек. И с каждым окурком, остававшимся от крепчайших «Капитан Блэк», плечи Чона сникали все больше, лицо мрачнело, а темные стекла квадратных очков становились чернее. И чернее. Ненадежное осеннее солнце давно потухло, и теперь от входа, что был неподалеку, тянуло холодом. Стоило кому-то скрипнуть дверью, и ледяные пальцы ветерка с игривым интересом ныряли под одежду Чона… Но он только равнодушно поглядывал на покидавших бар (или напротив - входивших в его душное нутро). Даже ради спасения собственной жизни Чон не двинулся бы сегодня с места, где его окружали видения. Снаружи, вне сигаретной пелены, слабо различимо (как сквозь вату) мигал в зале свет, а известный певец терзал голос… Чон кивнул себе: да, музыка, пожалуй, единственное, что еще имело значение, что опиумом притупляло боль. Долгий гитарный рифф тут же прервался (будто в издевку!), раздалась ругань, что-то угрожающе покатилось по стойке, свалилось на пол с оглушительным звоном, кассетник хищно щелкнул пастью и… Видно, дьявол тебя целовал В красный рот, тихо плавясь от зноя, И лица беспокойный овал Гладил бархатной черной рукою… Чон не успел удивиться. Он даже не успел вдохнуть. Его голова поворачивалась невероятно медленно, и уже было ясно, что этот ослепительный момент не удержать, что кончик реальности проскользнул в дурной сон о жизни и теперь не получится притвориться, не получится сделать вид, что ты жил… Раньше. Чон услышал его смех. Смех и звук открывшейся двери. И порыв адски горячего воздуха в сторону его столика! Голова наконец завершила свой поворот (он отчетливо услышал скрип позвонков), и тут он почти навалился на него - пьяный, смеющийся, в сказочном плаще из золотых волос, а на излете движения его лицо вдруг хлестнул ворох влажных лепестков, переливавшихся оттенками заката. Чон сидел не в силах шевельнуться, оглушенный горечью цветов. И его близостью. - Ты что?! Осторожней! Убьешь же человека! - откуда-то издалека доносились голоса его подруг. Все как одна навеселе, неловко и рассеянно они уводили его от столика, а он продолжал извиняться - неразборчиво, впопыхах, догоняя девчонок взглядом…