мой безглавый ангел

      — чифую, ты за мной пришёл!       «ну давай же, улыбнись ему, блядь. он этого хотел бы. он бы уссался от радости, если бы ты сейчас улыбнулся».       — да, казутора. мама не приедет?       — ха-а… даже если бы я сдох в обезьяннике, за объедками моими не пришла бы. а ты бы пришёл? ты бы пришёл, чифую?       «улыбнись, сука, у тебя ведь нет больше ни черта. ни черта нет у тебя, дебич, так улыбнись. хуль ты стоишь, будто кол в задницу воткнули?»       — конечно, казутора. конечно, я бы пришёл за твоими…объедками.       — спасибо тебе, чиф! я так хотел сдохнуть там, пока ты не позвонил. я собирался там сдохнуть, но ты позвонил, и теперь я… с тобой? я с тобой, да?       «лучше б ты сдох, уебок».       — да, казутора, теперь ты со мной.

***

      шмотки казуторы занимают две коробки. пятнадцать лет жизни в пледе с дебильным принтом, паре рубашек с бананами, порнушном журнальчике, заляпанном спермой. книжек казутора не читает, но брошюрок про буддизм насобирал целую пачку. ещё у казуторы есть ножи. разные, и чифую при других обстоятельствах назвал бы это коллекцией.       «хуль болторез с собой не таскаешь, даун?»       — я… правда могу остаться?       — тебя мать выгнала, казутора.       — а твоя… мать?       — а с моей я сам договорюсь. главное: подружись с пек джеем, а остальное решим как-нибудь.       мацуно думает, что он помешался: привести в дом казутору ханемию, а дальше что? лечь под поезд в метро? ширнуться токсодозой героина? воткнуть нож-бабочку себе в живот раньше, чем эта хуила воткнет его в спину?       «завались. заткни еблет, дебич, он же любил его больше жизни. больше тебя любил, так что и ты полюбишь. заткнешься, потерпишь и полюбишь».       вообще-то у чифую есть раскладушка или, на худой конец, нормальный спальник. только казуторе до пизды: он спит на подушке баджи, — единственной вещи, которую для него мацуно урвал (оторвал от себя самого) — под пледом своим идиотским, прямо на полу. сидит в своём углу часами, гладит стену, бормочет что-то с траурным лицом. в такие дни чифую думает, что зря переводит на него рамён. и, будто бы слыша эти мысли, ханемия оживает, выползает из угла и начинает безостановочно нести хуйню.       — живу у тебя, как собака. ты когда-нибудь хотел собаку, чифую?       — не особо.       — ха-а… жалко, а то я мог бы, знаешь? рычать на прохожих, лизать твои руки, носить ошейник… ты когда-нибудь хотел надеть на меня ошейник, чифую?       — херню не неси, пожалуйста. давай лучше разберёмся с твоими долгами по учёбе.       «хотел. ремень отцовский затянул бы на твоей шее и смотрел бы, как ты задыхаешься».       казутора улыбается. улыбается так, будто бы и эту мысль слышит тоже. видит его, чифую, насквозь своими больными, воспалёнными глазами. от регулярных ночных рыданий — как же, блядь, раздражает этот скулёж — у него начался конъюнктивит. надо бы в аптеку сходить, но они оба всегда — намеренно — забывают.       на самом деле, это реально жутко: просыпаться в пять утра, чтобы отлить, и натыкаться на тускло горящие в темноте глаза. забывать, что приютил под собственной крышей убийцу, и шугаться, когда он бесшумно подкрадывается со спины. мыть руки минут десять, после того, как волосы его перебирал вечером (лишь бы заткнулся и уснул). жутко то, что казутора при всем этом выглядит так, будто бы реально вдупляет, насколько чифую хуево. вдупляет, улыбается и вгоняется свой невидимый, ржавый скальпель глубже. ковыряется под кожей, повышает градус мерзости всего района одним своим существованием.       — чифую, а тебе нравится боль?       — слушай, у меня одноклассница-анорексичка таблетки пьёт какие-то... успокоительные, вроде. хочешь, я тебе достану?       — а зачем? я же спокойный и так, чифую. или тебе так не кажется?       — мне кажется, что ты сходишь с ума.       — схожу-у?! ах-хаа, чифую, я ведь уже сошёл!       ханемия на него пялится, не моргая, и хохочет. истерически громко, под звон этого гребенного колокольчика. чифую даже пятится на пару шагов к двери. впервые за пару недель совместного проживания он выкупает, насколько все плохо. выкупает, кого он привёл в свой дом. выкупает, кто спит под одной крышей с его матерью.       — не бойся меня, чифую. я больше никого не убью, правда-правда!       — заткнись. мы не будем об этом говорить. я тебя не боюсь, дебич, я помочь тебе пытаюсь.       казутора перестаёт смеяться, кивает смиренно, понуро склоняет голову. только в глазах его чифую видит всё. видит, как он со смеху готов по полу кататься прямо сейчас. видит на дне зрачков труп, стремительно остывающий. видит, насколько казуторе не жаль.       — а почему ты перчатки носишь, чифую?       — так ноябрь на дворе. холодно ж, ну.       они все-таки идут в аптеку, потому что, вместо слез, у казуторы из глаз по ночам струится гной. мацуно действительно носит перчатки. недавно начал, потому что…       — а я думал, что это из-за того, что тебе всегда мерещится, как тело баджи остывает у тебя на руках. разве не поэтому?       — казутора, видит бог, я тебе пиздану, если ты ещё раз его имя произнесёшь.       — ке-ейске ба-аджи…       бог не видит, но чифую бьет. казутора спиной влетает в фонарный столб, на землю сползает и смотрит дикими глазами. у мацуно руки не дрожат, и это сейчас страшнее всего.       — да, ещё, пожалуйста!       — ебнулся?       — ну давай же! я убил его! я убил кейске! давай же, бля, запинай меня прямо тут и брось в сугробе!       — ебнулся.       мацуно в аптеку заходит один. капли для глаз берет и настойку пустырника, нелепо надеясь, что лошадиной дозой вырубит этого мудозвона хотя бы часов на десять. отдохнуть, сделать домашку, перестать пассивно мечтать об убийстве.       и пустырник работает: казутора ханемия послушно спит, прижимая к губам подушку. когда он спит, его лицо спокойно, не дребезжит этот ебаный колокольчик, волосы не пытаются свить гнездо из самих себя. когда он спит, он очень красивый. чифую, в принципе, понимает, за что баджи его любил.       в принципе, — думает чифую, — это возможно. полюбить его не сейчас, но лет через десять. вырастить в нем то, что сам ханемия уничтожил. это конченая идея, но у мацуно нет других. это конченый план, но без него — плана и казуторы ханемии — чифую сам задыхается по ночам, стены гладит и умоляет вселенную время назад мотнуть. время только нихуя не мотается. по крайней мере, не от его руки.       — чифу, а можно пек джея погладить?       — пусть он сначала тебя понюхает.       спросонья ханемия похож на ребёнка. глаза почти зажили, и после десятичасового отруба ещё не успели наполниться третьесортным, гнилым безумием. кот сворачивается клубком предательства у казуторы на груди. у чифую подрагивают губы.       — есть хочешь?       — не… можно я вот так посижу? с кисой?       — сиди. кто ж не даёт?       он бы не дал, да рука не поднимется. пек джей мурчит, как трактор. мурчит, как мурчал в руках баджи, буквально, пару десятков дней назад. чифую обреченно топит еблет в тетради по математике. казутора — милость божья — до вечера не изображает из себя уебка.       а потом как с цепи срывается. с одного сраного, сука, вопроса:       — не хочешь новых шмоток каких-нибудь? зачем ты носишь эту куртку? вальхаллы ведь нет больше.       — неправда! вальхалла жива, пока жив безглавый ангел. и я его вижу! вон он, за твоим плечом. я же отринул бога, я…       — да ебаный в рот, казутора!       — ну что? он правда там. красивый, большой и белый. мне кажется, он нам улыбается… хотя, головы-то нет, ха-а! как он может, да?       — все, закройся, реально хватит.       — ты его боишься, чифую?       — бля, да я тебя боюсь, когда ты свою эту шизоидную шарманку заводишь!       — а говорил, что не боишься… соврал, да?       — что мне сделать, чтобы ты заткнулся?       — хи-и… въеби мне. вдруг поможет?       впервые — помогает. им обоим. отрезвляющий разбитый нос, бодрящая рассеченная губа. поход в ванную — вместе, чтобы мать не спалила. перекись, ватки, пластыри. и объятия. тёплые-тёплые, на казутору совсем не похожие. касания слабые-слабые, близкие-близкие. отрешенно родные, будто бы не его совсем.       «спасибо, что делаешь мне больно».       «спасибо, что просишь это делать».       дальше — хуже. каждый день хуже. хуже каждый раз, когда ханемия открывает рот. хуже, когда костяшки на руках чифую перестают заживать.       — смотри! твои руки теперь почти такие же, как у него! ха-а… почти… у баджи шрам был ещё… вот здесь, ха-ха! об банку консервную порезался дурашка! давай и тебе сделаем такой, чифую?       казутора держит его за запястье крепко. синяк, наверное, будет. синяк-то ведь — самая ебическая проблема чифую мацуно.       — что я говорил насчёт его имени, казутора?       — о, я и забыл совсем! вмажешь мне?       — нет.       чифую тоже псих. ему далеко до сгнившего в труху гения казуторы, но простые манипуляции — это легко. отнимать у ребёнка конфеты — это легко. отнимать у казуторы необходимое, как ебаный кислород, но неполученное наказание — легче лёгкого. смотреть, как он корчится на полу, как ногти ломает, впиваясь в его, чифую, штанину — так же просто, как дышать.       — ну почему?! почему ты не можешь просто сделать это?       — не хочу?       — ты пиздишь мне! я знаю, что ты мечтаешь о том, как убьешь меня. так хуль ты не можешь мне въебать?       — потому что тебе гораздо гаже, когда я этого не делаю.       чифую тоже псих. ему далеко до сгнившего в труху гения казуторы, поэтому он сразу раскрывает карты. он улыбается. ханемия — впервые за эти ссаные дни — злится искренне, дышит, как псина бешеная, а чифую улыбается. тоже искренне. впервые за эти ссаные дни он не чувствует себя изнасилованным. впервые за эти ссаные дни ему хорошо на душе.       на следующий день он подумает, что минутный триумф того не стоил. он вернётся со школы раньше, пек джея на руки подхватит, зайдёт в свою комнату. он застынет на пороге, потому что напугается до уссачки. на следующий день чифую мацуно признает, что в конкурсе «шизоид года» казутору ханемию ему не переплюнуть.       — …вселенная, если слышишь меня, то пожалуйста сделай хоть что-нибудь?       у казуторы вскрыты оба запястья. не глубоко, но так, чтобы кровь не сворачивалась. он весь в ней перемазался, но это не страшно. ебаный ангел без головы во всю стену — вот что реально выглядит, как пиздец. кровью написанный, прямо поверх плакатов и простеньких обоев. поверх полароидных фоток пек джея. прямо напротив мацуновской шконки.       — пошёл отсюда нахуй.       —…а?       — пошёл. нахуй. отсюда. пока. я. не. захуярил. тебя. насмерть.       — чифую...       — НАХУЙ.       у мацуно слёзы из глаз катятся, и он не пытается их утереть. пек джея жмёт к груди крепче только. его трясёт невменяемо. его трясёт так, будто ебейшее цунами накрыло токио. и казутора виртуозно его зеркалит: плачет, криво размазывая по щекам кровь. шаг делает к выходу, и чифую отлетает к противоположной стене, сжимаясь в комок безграничного, чистого ужаса.       когда дверь за ханемией закрывается с тихим скрипом, чифую в комнате матери воет так, что соседи уже готовы вызывать копов. чифую в комнате матери по полу катается, пытаясь выкричать в атмосферу хоть капельку, хоть крупицу одну от сжирающей изнутри ебической пустоты. он пугает пек джея и бабку-соседку. он не слышит себя, но боится себя. бьется башкой об пол, надеясь разбиться насмерть.       — он сломал меня… он сломал меня… я не могу… не могу больше… не могу-у…       — сын!       у мамы мягкие, тёплые руки. она пахнет цветочными духами, ее кашемировый свитер нежно целует щеки. и в ее руках, стоически крепких, но ласковых, чифую не может заткнуться. цепляется за предплечья, орет до тех пор, пока на лай сиплый не срывается. орет, пока не кончается воздух. орет, пока пек джей прячется под кроватью.       — давай умоем личико, зайка?       — д-да..       — вот так, держи меня за руки, вместе сейчас в ванную пойдём, умоем твою моську, выпьем воды.       — д-да, д-да, д-д-давай..       чифую чувствует себя сломленным, порванным, изувеченным. чувствует себя вскрытым, гноящимся изнутри, перебитым ржавой арматурой и выброшенным в соленую воду. чифую себя не чувствует, но ощущает, как мама гладит его волосы. и это сегодня — и завтра, и ещё много ночей после — делает его живым.

***

      11:30 p.m.       — ну почему? почему он просто не сделал то, что я просил? он меня тоже предал, понимаешь? он меня тоже предал!       у казуторы щеки горят неровными, красными пятнами. слёзы на воспалённом яростной болью еблете сохнут моментально. на лавочке в парке вообще-то нихера не тепло, но ему сейчас — ему всегда — до пизды.       — понимаешь, я не могу убить его… я пообещал, что больше не буду! и... и я... я ошибся. я ошибся. я ошибся, когда убил баджи. я убил баджи, но не убил майки. я убил баджи, но не убил майки. я убил баджи. я ошибся.       то шепчет, то кричит; качается, как одержимый. пялится в пустоту, руки тянет к ней. он не сумасшедший. он не сумасшедший. он знает, что пустота не взглянет в ответ. пустота не взглянет в ответ, ведь у неё нет головы.       — я не могу один. я не могу один, ты понимаешь меня, блядь? я сейчас замёрзну и сдохну тут, пожалуйста, обними меня! ну пожалуйста! пожалуйста!       казутора подскакивает с лавки и смотрит зло туда, где должно быть лицо. не сумасшедший. не сумасшедший. не сумасшедший. он просто отринул бога. он просто остался один. вот и все.       — нет, ну ты скажи мне, и я сделаю! я все сделаю! я так хочу, чтобы ты меня обнял. я знаю, кто ты такой, хоть ты и скрываешься, ха-а... расскажи мне, что сделать, чтобы я смог обнять тебя?       в вечернем парке дикий смех глушит только дикий звон проклятого колокольчика. ханемия ржёт, как подорванный, за живот хватается, загибается пополам. лопнет сейчас на месте. разлетится объедками по газону. и никто за ними не придёт. — …я тебе всегда говорил, что ты гений! пойдём, давай прямо сейчас пойдём! не хочу ждать до утра, я просто не дотерплю, ах-ха…       04:04 a.m.       на кладбище в рассветный час никого. сморщенный дед в сторожке храпит так, что — казутора уверен — мертвые следующей ночью накатают ему нехилых пиздов.       — как нам повезло, что тебя не сожгли, кейске! я так по тебе соскучился…       не сумасшедший. не сумасшедший. не сумасшедший. просто очень сильно соскучился.       не сумасшедший. не сумасшедший. не сумасшедший. замёрз только ебейше и хочет, чтобы его обняли.       не сумасшедший. не сумасшедший. не сумасшедший. просто руками землю гребёт. земля ещё мягкая, не слежалась толком, не осела. и чем глубже, тем теплее она целует в щеки.       он не сумасшедший. он просто отринул бога. он просто бога убил. зарыл его в землю в красивом ящике. не навсегда, на время только. сейчас он его достанет, и все будет, как прежде. как раньше. сейчас он вернёт на землю ангела, обнимет его и, наконец, станет счастливым.       06:15 a.m.       — алло?       — здравствуйте, мацуно-сан. а чифую… ещё спит?       — кто его спрашивает?       — я его друг! и я его очень расстроил вчера… мне бы очень хотелось, чтобы он пришёл к… к нашему общему другу. мы оба приготовили для чифую подарок! ну, чтобы извиниться, понимаете? вы ему передайте, пожалуйста, он все поймёт!       07:10 a.m.       чифую на кладбище ноги несут сами. он бы не пошёл. он бы спрятался под кровать. он бы на дно морское спрятался, лишь бы не идти туда. но что-то внутри не зовёт — тащит волоком к месту, к которому он припаян заживо.       мама сказала, что будет ждать его звонка в любую минуту. что приедет и заберёт его, если ему станет плохо. мацуно повторяет это себе несколько раз прежде, чем зайти на кладбище. он не знает, чего боится больше: увидеть истёкший кровью труп казуторы ханемии у могильного камня баджи или не увидеть его там. почему-то он для себя так решил сразу: казутора позвонил ему, чтобы он забрал его объедки. и чифую заберёт. заберёт его объедки, чтобы баджи, сидя на облаке, ним гордился.       — чифую! наконец-то! мы тебя заждались уже, засоня, ах-ха…       если бы грянул ядерный взрыв, чифую бы его проморгал.       — ты мне не верил, конечно, но вот! знакомься! вот он, мой безглавый ангел, во плоти, понимаешь? обнимает меня теперь… иди к нам, чифую! он и тебя обнимет!       казутора ханемия восседает в разъебанном в щепки гробу. улыбается и смотрит куда-то сквозь мацуно. улыбается и прижимает к себе то, что чифую не был готов увидеть еще хоть раз.       мертвое тело кейсе баджи не так мёртво, как кажется. мёртвое тело кейске баджи кишит жизнью. чифую боится дёрнуться, боится моргнуть, боится сплюнуть свои кишки в ладошку. смотрит на неровный срез, на точащий скол позвонка, на блядских жирных опарышей в почти иссохшей плоти. смотрит, не дышит и не может понять, проснулся ли он вообще.       — ну ты не узнал, что ли? присмотрись хорошенько, давай же…       чифую пятится, спотыкается и падает. падает, в полёте наблюдая, как отлетает на пару метров в сторону криво отрезанная голова. ну, это же не его, да? у баджи же были красиво уложены волосы, когда он лежал в гробу. это… это вообще не похоже на баджи, точно не похоже. это не может быть баджи, ведь, в ебучем противном случае, это будет значить, что он споткнулся о голову своего мертвого лучшего друга.       — к-казутора..       — а?       — иди ко мне? я тоже хочу тебя обнять.       ладонь во влажной от утренней росы траве нашаривает липкую рукоять. мацуно поднимается на ноги. он сжимает в руке перемазанный… чем-то нож так крепко, что ладонь вспарывает, но это не страшно. страшно, что руки сейчас не дрожат. страшно, что он не сдох на месте сразу же, как только пришёл. как только увидел. но, раз не сдох, то обязан не проебаться.       ханемия отбрасывает тело, как игрушку заебавшую. с пульсирующим на дне разъебанных зрачков энтузиазмом выбирается из разрытой могилы и, руки раскинув, летит к мацуно навстречу. последний раз чифую вглядывается в эти глаза. сам не знает, зачем пытается разглядеть в битом стекле казутору ханемию.       хорошо, что не видит, но даже если бы и да…       07:17 a.m.       — 911. что у вас произошло?       — здравствуйте, я хочу заявить о преступлении. я убил человека.