Хорошая моя

Они встречались в Тёплых торговых рядах на Ильинке и долго бродили, молча, словно старые знакомые, которые уже знают друг друга столько лет, что слова не нужны более. Анна Сергеевна всё прятала бледные тонкие руки в муфточку, как если бы постоянно мёрзла, а глаза у неё были теплые и влажные. Гуров смотрел на неё и думал; думал о времени, что безвозвратно утеряно, о молодости — пролетевшей, бесшабашной молодости. А у неё? У неё вся жизнь должна была быть впереди, но как жестоко, как бездумно поступила судьба. И всё же, повстречай он её раньше «лакейчика», как всегда про себя называл Гуров мужа Анны Сергеевны, но никогда не позволял этому слову вырваться вслух; как всё повернулось бы? Он представлял Анну Сергеевну гимназисткой, а себя — желторотым студентом филологии, и ломал голову: что ей скажет? Нет, если память ему не изменяет, куда ему было в то время чувствовать себя свободно и знать, как держать себя, о чём говорить, тем более что та была ещё совсем девочкой. — О чём же вы думаете, Дмитрий Дмитрич? Вы совсем уж погрустнели, — спросила она, поднимая к нему огромные серые глаза. — Да так, ни о чём толковом, — стушевался Гуров. — Не забивайте себе голову. Она отвернулась, запрятала ладони в муфточку поглубже и задумалась. Ему вдруг захотелось обнять её, прижать к себе, чтобы она спрятала лицо у него на груди, как было тогда, в её номере в Ялте. — Я думал, Анна Сергеевна, нет ли у вас фотографий с гимназии, — признался он тяжёлым глухим голосом, и сам удивился, что с ним стало, и прочистил саднившее отчего-то горло. Она взглянула на него странно и хотела рассмеяться, но только улыбнулась. Щёки у неё были розоватые от мороза, и он снова подумал, как хорошо было их целовать, и какие на них появлялись милые ямочки. — Чудной вы, право слово, Дмитрий Дмитрич. Какие фотографии? «И правда, — сказал себе Гуров, — чего это я?» Дальше опять шли молча. «Смирилась ли она? Каково ей всё это — ездить в Москву, обманывать своего лакейчика и, точно преступница, тайно посылать за ним, Гуровым? Страдает ли?» Если Анна Сергеевна и страдала, то страдала тихо; она уже не спрашивала, считает ли он её пошлой, падшей женщиной, и отчаянных речей тоже больше не было, а только по-особенному блестели её глаза, словно она изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать. Так всегда бывало при расставании. — Дмитрий Дмитрич, — льнула она к нему совсем по-детски, прижимаясь доверчиво, а он обнимал её за хрупкие белые плечи, — когда же мы снова увидимся? — Когда Бог даст, — отвечал он и гладил её по волосам. — Полноте, не навсегда же мы с вами разлучаемся. Когда-нибудь и эти её прекрасные светлые волосы потускнеют, думал он, поседеют, как изморозь на пожухшей траве в ноябре; лицо, наивное и острое, как у лисички, тронут морщины, а сам он станет древним стариком. На Ильинке розовел студёный зимний закат. Анна Сергеевна, сама, видно не заметив, как он отстал, шагала быстро и как-то нервно, то и дело подёргивая плечами. «Страдает, — ответил он сам себе, — как пить дать, страдает». Она вдруг остановилась. Гуров, повинуясь неведомому порыву, догнал её в три шага и ухватил за руку. — Хорошая моя, — пробормотал он хрипло, убирая ей волосы с глаз. — Милая моя. У неё задрожали губы. Он подумал было, не сделал ли какую-то глупость, когда она бросилась ему на шею. — Не могу я так больше, чем хотите поклянусь: не могу. Что же мы с вами… Она не закончила. Он не знал, что сказать, и гладил её по спине. Анна Сергеевна не плакала, только дрожала сильно, как от испуга, а он готов был стоять так вечность, держа её в объятиях и разрываясь от неясной боли. В груди щемило. «Что же мы с вами, действительно», — повторил он за ней. На них оборачивались люди. Он подумал: если сейчас его тайная, истинная жизнь раскроется, будет ли он несчастен? Сможет ли бросить всё, что так его тяготило в последнее время: рестораны, карточные клубы, званые обеды с адвокатами и адвокаты с обедами? И бесконечные разговоры об одном и том же, но только не о важном. Ему казалось, что сможет. Он только открыл рот, чтобы сказать это Анне Сергеевне, когда она подняла голову и через силу улыбнулась. — Поздно уже, — сказала она твёрдо, только очень тихо. — Я на поезд опаздываю. С вами вот повидаться хотела. Гуров взглянул на неё, растерянный, потом овладел собой. Кивнул серьёзно. — Ну, до встречи, — сказал он. — До встречи, — эхом отозвалась она. — Не провожайте. Гуров не провожал. Он смотрел, как удаляется от него тонкая фигурка, закутанная в меховую шубку, и казалось ему, что от него уходит сама жизнь. Он потёр озябшие руки и пошёл домой.