Убью себя

***

Всю ответственность нахуй, Мэри Джейн — моя мама

Мне не нужен никто, чтобы чувствовать странно

Себя, я ёбнутый ублюдок

Мне нравится ебаться грубо

      Мирон Славу в диван втрахивает жёстко, будто всю дурь пытается из него выбить, которая за все эти годы набралась в его теле. Мирону не нравится, что Слава стал таким натурально конченным ублюдком, что готов отдать всего себя за какое-то недолгое удовольствие, поэтому придушивает его не на шутку, отчего Слава хрипит противно, глаза закатывает, а его лицо краснеет. Слава от этого балдеет, он буквально кайфует от того, что с ним обращаются грубо, жестоко, но главное то, что это делает Мирон, а остальное, наверное, не особо важно. Ну, он так думает.       Карелин просит быть сильнее, жёстче, он ведь знает, что Фёдоров может быть таким, и даже в его голове неоднократно проскакивала мысль, что Фёдоров и есть на самом деле такой, а не сдержанный дворянин, у которого ничего общего с простыми крестьянами и быть не может. Но каким-то образом из недели в неделю Фёдоров регулярно толкает свой член дальше в Карелина, что тем самым крестьянином и был, но только не в своих мыслях (это так, по секрету).

Да, я тот эгоистичный ублюдок

Что думал: «Крутится вокруг меня земля»; ну как же, бля?

Я такой охуенный, встаньте за моей спермой

В очередь, дочери, шлите нюдсы по почте мне, бля

      В своей голове Карелин любил себя больше всех. Считал себя, на самом деле, пупом Земли, потому что стольких девушек он переебал, столько обнажённых тел (и задниц, и сисек) он видел у себя в директе, что уже как-то не хочется думать о том, что есть кто-то лучше него. Он всегда смотрел на всех свысока, всегда ему приходится наклоняться до этих плебеев, которые возомнили себя королями сцены, но ни у кого в голове даже не появляется мысль о том, насколько они ничтожны по сравнению с Карелиным, что является самой высокомерной сукой на этой планете, да, именно сукой, потому что с недавних времён он стал личной вещью Фёдорова, который звал его, кажется, только на секс. Хотя нет, Фёдоров его даже не звал, Карелин сам приходил и просил потрахаться. Только вот у Карелина были необъяснимые колики на сердце, какие-то иглы, болезненно пронзающие мозг, и это явно не удовольствие от очередного секса, но и оно, наверное, тоже, потому что иногда это сопровождалось ещё и приятной до жути тянучкой внизу живота, что заставляла бесстыдно стонать под Фёдоровым и кончать от одного лишь касания чувствительной точки его членом, который уже так привычно входил и тёрся о внутренние стенки.       Мирон никогда не думал о Славе, как о потенциальном партнёре. Он просто знал тот факт, что Слава охуенно закатывает глаза и стонет, словно последняя шалава. Но в какой-то момент Мирон понял, что Славу он забыть уж точно не сможет и будет помнить его, предположительно, до конца жизни, потому что забыть то, как он прогибается под Мироном, невозможно. Да и к тому же, Слава какой-то то ли промежуточный, то ли один из главных периодов за все его тридцать шесть лет, поэтому нельзя понять, стоит ли Слава всего этого времени. Мирон об этом не думает вообще. Мирон просто трахает Славу, и ему не особо важно, что у них там со взаимоотношениями.       Слава же всегда писал ему в мессенджере что-то личное, сокровенное, делился какой-то рандомной хернёй из жизни, пытался втянуть Мирона в неё с интересом, чтобы он хотя бы чуть-чуть прислушался, чтобы Мирон отреагировал не «Хорошо, Слав», а что-то наподобие «Вау! Это правда круто. А что было потом? Мне интересно». Славе обидно. Мирон на его жизнь не обращает ни капли внимания, и сначала Слава думает, что это нормально, что он, возможно, занят, но потом пришло осознание, осознание, что так настойчиво в голову долбилось долгое время, потому что Слава отталкивал его всеми силами. Признавать этого ой как не хотелось, потому что хотелось думать, что у них есть светлое будущее — общее светлое будущее, но осознание, как обычно, вкралось в его голову незаметно, Слава этого даже сначала не понял. Он буквально не понял, что теперь воспринимал Мирона с той самой будто детской обидой, а не с приятным предвкушением будущего секса. Теперь Мирон был для него глыбой льда, которая таяла только в момент раздевания Славы, потому что было действительно жарко, а потом застывала до следующего момента.

      Потом Карелин принял это как должное.

      Долго вынашивал эту мысль.

      Пытался забить, но как-то не срослось.

      Карелин говорить с людьми не умел, сколько бы не пробовал, потому что прямолинейность — не его конёк. Он всё держал в себе, развивал мысли до неузнаваемости. Что-то себе придумывал, что-то, чего на самом деле не было, либо же он был просто слишком наблюдательным, чтобы не заметить слова между строк его истории. И тут он тоже видел что-то, что его не особо устраивало.

Я решил, что ты меня не любишь

Потому что выбираешь себя

      Фёдоров не любит. Никогда не любил. Просто бездумно трахал, а Карелин верил. Верил, что ходит каждую неделю к нему не ради удовольствия Фёдорова, не для того, чтобы Фёдоров оттрахал, кончил и забыл до следующей встречи, но увы… Жизнь жестока, и никогда не знаешь, в какую подворотню она тебя заведёт, чтобы изнасиловать.       Недавно выпал снег. Конец октября, а он так разбушевался. Слава вообще не ожидал его в такое время, думал, будет позже. Это же всё ещё осень, да, поздняя, но как-то плевать. Почему снег пошёл так рано? Возможно, это подарок Сатаны для Славы.       Он решительно идёт в ванную, перед этим ещё полчаса посмотрев на то, как хлопья снега красивыми завитками летят вниз, оставаясь на голых ветках деревьев иногда. Это всегда завораживало. Слава во многом видел красоту, даже в такой простоте. Слава такое любил. И сейчас этот момент он запомнит из-за Мирона, потому что уже через пятнадцать минут он будет валяться на кафельном полу без сознания из-за глубоко резанных вен, кровь будет тонкой струйкой течь по какому-то не особо вычурному рисунку на плитках, и в ближайшие сутки о нём никто и не вспомнит.

Я убью себя, когда выпадет снег

Андрей Замай мне сказал, что единого нет

      Только его друг, Андрейка Замай, дверь квартиры чуть не выломает, а найдя бледное тело друга лишь по ниточке крови, которая тянулась уже к коридору, обомлеет. Слов найти не сможет, бросится на колени, будет просить прощения за всё, пока ждёт скорую, но уже никак Карелину не поможет. Он его больше никогда не увидит, только на могилку походит пару лет, а потом забудет, словно старую игрушку. Душа Карелина всё это будет видеть, но и слова не возразит, потому что это адекватное поведение. Он будет понимать, что шокировал товарища, но винить себя в этом не будет. Здесь будет только один виновник, которому Карелин отомстил.

      И я убью себя, чтоб было плохо тебе

Скажут: «Загнался по хуйне», похуй, я — мёртвый поэт

      Мирон узнает об этом случайно, потому что какой-то подслушанный разговор не будет давать ему покоя. Именно поэтому мать говорила, что подслушивать плохо. Можно подслушать совсем не то, что хочешь, и это правильная мысль. Мирон будет разбитыми глазами смотреть на могилу Славы, что когда-то улыбался ему, а сам он этого не замечал, думал, от удовлетворения это всё. Мирону будет как-то тяжело на душе, словно камень, придавивший сердце к спине, не давая вырваться. Мирон почему-то будет винить себя в том, что не уследил. Был бы он чуть более чутким, этого бы, наверное, не было. Но своим долгом Мирон считает страдать об этом случае ещё долго, поминая Славу самым добрым словом, что он мог сказать.       А душа Карелина тихо приподнимет один уголок губ, с ухмылкой посмотрит на виновного, который, наконец, полюбил, и рассмеётся ему в лицо, наблюдая за тем, как Мирону становится всё хуже и хуже. Душа Карелина возрадуется.

Любовь их с привкусом крови. Не получилось. Не вышло.

      Душа Карелина ни капли не будет сомневаться в своём решении. Ему будет приятно смотреть на это зрелище.