Wicked Games

3:46. Экран услужливо плюнул циферками Славе прямо в сухие, доверчивые с потемок глаза — он ошалело заморгал, сморщил нос, телефон отложил. Блять. Устал же ведь, тянуло спать весь день (ходил натуральной сомнамбулой, только что на стены не натыкался) — и ради чего? Чтобы ночью голову тошнило мыслями, фразами и обрывками звуков? Хочется…чего же ему хочется сейчас, раз уж не лежать в постели бестолково? Вздрочнуть? Таблеточки свои дела делают — не сегодня. Поболтать с кем-нибудь? Так все спят уже, неверное времечко, чтобы соблазнять на беседы. Фильмишко посмотреть, музыку послушать? Голова гудит после стрима — все новое ощущается лишним, словно напрямик ему в мозги идёт, ещё и царапает коготками. Хочется…сока гранатового хочется. Вот это да, вот это ты придумал, Слава. Красава. За соком надо тянуться в ночник. Чтобы тянуться — надо сначала одеться. Чтобы одеться — хорошо бы сначала раздеться. С этим беда, после шестичасового марафона осоловелость навалилась такая, что Слава даже не почувствовал — понял — байка с антихайпиком и домашние штанцы приварились к телу намертво. Не страшно, куртку накинуть наверх — и сойдёт. Город терпеливый, город простит — и не такие штаны в подворотнях видал в четыре-то утра. Улица встретила нечётким мазаньем бликов барных вывесок (зрение садится потиху?) и хлесткими, забирающимися чуть не в подмышки порывами ветра. Слава поглубже зарылся в куртку, натянул на глаза капюшон. «Маги, регги, сестричка Пегги, ориджинал рашн пердун бадибэгов», — процедил он, криво ухмыльнувшись. Мирон. Старый добрый выпендрежник Мирон. Бля, он просто всегда остаётся Мироном. Люди, с которыми Слава пытался говорить о Мироне, по большей части своей совершенно не понимали, что именно в нем было такого важного и почему спустя пяток лет все это стоит раз за разом теребить. «Отпустил бы ты уже» — да твою мать, никто и не цепляется, не в этом дело. «Мирон просто душный мудак» — тут спорить нечего, но и такие ремарки звучат не менее душной хуйней. «Ты разъебал глыбу, можешь гордиться» — да ну смойте уже кончу с лица, такую-то глыбу разъебал, смех один. Как-то трепались с Андреем сто лет назад, ещё до баттла, и родился между стопками и косяками такой вопрос — ощущает ли хоть иногда Мирон, что выглядит забавно в этой своей серьезнощщевой напыщенности? — Хер его знает, — пожал плечами Замай, чуть подумав, — Если нет, то это и впрямь какой-то уникум. Его и жалеть надо, и завидовать. Фраза, вскользь брошенная, Славе отчего-то въелась в память. Ни жалеть, ни завидовать не стал, но в душе совершенно по-детски восхищался этим мироновым умением создавать вокруг себя ощущение значимости. Тот был словно планетой, силой притяжения увлекавшей на свою орбиту любой космический сор, астероиды, кометы и даже планетки поменьше. Баттл для Славы стал, кроме всего прочего, попыткой разобраться — сможет ли он избежать притяжения или волчком завертится вокруг «рашн хейтера», как десятки людей до него. Разъебал. Не кружит вокруг. Но и на свою орбиту заманить как-то не получилось. Ночник с разявленой дверью бесстыдно вывалил виды на наполовину разобранный пол — Славе к полкам пришлось скакать по криво уложенным деревянным доскам. Хирургически-белый свет бил по глазам, равнодушная широколицая кассирша в пухлой куртке смотрела какое-то шумное видео в телефоне, заваленные раменами и шоколадками витрины выглядели несуразным тайником прожорливого ребенка. Тихонечко, чуть слышно играла музыка — черт знает откуда — Слава узнал голос Викенда, но песню* распознать не смог, да может и не знал ее никогда. Наконец нашел нужную ему стеклянную бутылку, быстро расплатился и выкатился из магазина, держа скользкую добычу под мышкой. Пить резко перехотелось — да и хотелось ли? Домой идти тоже желания не прибавилось. Может, посидеть где-нибудь, пока не проморозит немного? Говорят, что если подзамернуть, то спится лучше. А если водки бахнуть — так и подавно. Пей сок, Слава. Вон тебе арочка с приступочкой, как раз для таких, как ты, скрашивающих утренний неприкаянный досуг. В три погибели сгорбившись, присел в арочке — прислонившись к холодющей стене, смотрел на высоченные дома во дворе, на ржавые ворота и черные дыры окон. Открыл таки бутылку — зря, что ли, ходил? — сделал пару кислых глотков, облизнулся – в уголках губ защипало. Нащупал телефон в кармане. Вот нужный ему директ: сухие сообщения, и парочка каких-то неотвеченных, по накурке сочинённых очень и очень давно. «Последние действия 2 часа назад». Тоже не спалось, Мирон? Впрочем, пердеть в диван, листая инсту, и бегать от мыслей по обоссаным закоулкам — это бессонницы разные, как ни крути, чего тут сравнивать. Адово захотелось говорить, лишь бы о чем, лишь бы не было так тихо вокруг. «Мирон, привет. Я тут стрим проводил, наш баттл смотрели, так прикинь — ты выиграл. Я сам охуел, честно. Ну хоть где-то, да? Я вот пересмотрел — ты там такой забавный, блять, я не знаю… Тебе вот кто-нибудь вообще говорил, что ты забавный? Или все боятся, типа — царь Мирон, его не тронь. За культуру, за контркультуру! Такие, знаешь, оба — чуть не мотор наружу, старание редчайшее, смешно. Кстати, я все же смог твоей дорогой пройти. Гордись, отец, чисто проебал все за четыре года. Наглухо, подчистую. А ты говорил, что мне не по силам. Ха. Ты очень кстати сейчас вылез из своей пещеры Смауга — это мне не лишнее, денежки там, донатики… Но блять, там ещё было…ты вообще пересматривал это все хоть раз? Или копишь эмоции на следующие десять лет терапии? Ладно-ладно, не буду. Хотел просто сказать, что…бля, короче, пересмотри, реально смешных вещей навалом, прям советую. Можем даже вместе как-нибудь посмотреть — групповая терапия штука полезная, так говорят. Ну…или один, я не настаиваю. Короче. Ладно. Все». Хорошо, что отправленную голосовуху можно практически мгновенно удалить — никто и не узнает никогда, что ты её отправлял.