Путь к звездам

Несчастью верная сестра Надежда в мрачном подземелье

А. С. Пушкин

Следующие несколько дней расшатали мой стабильный распорядок «посиди здесь, побойся там, полежи в страхе у себя на кровати и не попадайся никому на глаза». Старейшина настояла на том, чтобы занять мне руки и голову работой, чтобы меня перестали мучить «кошмары». А разговор с ней вытянул из забытья и заставил серьезно задуматься. Как люди появились в этой каменной коробке? Если я не на своей Земле, а в том, что это Земля, я не сомневалась (не думаю, что люди могут быть где-то еще), то поверхности здесь не может не быть — под землей люди эволюционировали бы в чертовых кротов. Но почему они заперты здесь? Случился какой-то катаклизм? Несколько дней я размышляла об этом, прерываясь на работу и помощь, если кто просил — уход за кротосвиньями это, между прочим, довольно тяжело. Я перебирала варианты, раз за разом повторяя слова старейшины пока меня не осенило. «Защищать от чего-то, что не может представить человек» — так она сказала. Что она имела в виду? Где-то глубоко под сердцем заворочалось чудовищное чувство. Оно рокотало и потягивалось, царапало когтями ребра, заставляло сердце сжаться от ужаса, зудело и разгоняло кровь. От чего же мне так страшно? Проходили дни, и вот уже началась вторая неделя с того злополучного разговора. Жить стало тяжелее. «Начальник» был очень строгим и тщательно следил, чтобы никто не отлынивал. Перерыв был один — обеденный, а сам «рабочий день» длился часов шесть. Относительно мало, но уставала я за это время как ломовая лошадь. Однако такая нагрузка и правда помогла — у меня попросту не оставалось сил бояться. Сегодня же я в паре с другой девушкой убиралась в двух «загонах». Нашей задачей было до обеда собрать и унести все отходы, а после — смыть всё, что смоется. Поскольку обе мы были босые, а копаться в дерьме совсем не хотелось, мы, с разрешения начальника — Делайте, что хотите, но чтобы к концу дня все было убрано, — решили разделить работу. Сначала загнать всех кротосвиней в один загон, до обеда убрать полностью второй, а потом перегнать стадо и повторить. Решили — пошли выполнять. Сначала я собирала все по ведрам, а она уносила, потом взяли короткий перерыв, старательно делая вид, что заняты работой; потом вместе быстро управились с мытьём. Пока работали, почти не разговаривали, но это не было проблемой. Кажется, мы обе не горели желанием дружить. Я даже не узнала, как ее зовут. Закончили с первым загоном мы немного позже, чем планировали. Сразу после этого ополоснули ведра, привели себя в божеский вид и пошли сдавать работу начальнику. Получив одобрение, перегнали половину стада обратно и пошли обедать. Получали еду мы последними, потому что мы воняли на несколько метров вокруг себя. Забирая свою порцию, получила вдогонку еще одну — сын старейшины, который обычно относил ей еду, сегодня почему-то не подошел. Поискав девушку, с которой работала — хотела попросить ее отнести — поняла, что она уже ушла есть. Не повезло. Придется подниматься самой. Решив сначала отнести еду старейшине, оставила свою на раздаче. Крепко сжимая каменную миску, я почти бегом поднялась наверх, заметила, как колыхнулась штора — кто-то уже зашел. Сделала шаг назад и решила немного подождать, заодно успокоиться. Сконцентрировав внимание на миске, даже не сразу поняла, что слышу тихий голос старейшины. Не могла разобрать слов, в ушах все еще ухало сердце. — …следующим. Пульс снова подскочил, теперь от любопытства и опасности быть пойманной на подслушивании. Чутье подсказывало, что этот момент очень важен. Из-за крови, шумящей в ушах, я расслышала только часть слов и кое-как собрала их в предложения. — …не допустить даже мысли о …поверхности. Меня как током прошибло. Вот же ж старая, врет всем и не краснеет. Внутри я ликовала — я не придумала! Здесь есть поверхность! Я продолжила рассматривать комочки в миске и вслушиваться, но за собственной радостью больше ничего не могла разобрать. Долго я так не простояла. Через минуту потеряла терпение, поколебалась, походила туда-сюда и все-таки решила отдать миску, даже если прерву важный разговор — обеденное время у меня не резиновое. Подходя ближе, я все же засомневалась, но встряхнулась и слегка отодвинула штору. — Можно? Я принесла обед. Взгляд, брошенный на меня мужчиной, сыном старейшины, заставил обмереть от страха. Было такое чувство, что он хочет меня убить прямо на месте. — Можно, — добродушно сказала старейшина. Я мигом прошла внутрь, сунула миску в руку старушке и в два шага покинула комнату. Все это время мужчина наблюдал за мной, как агрессивный пес. Видимо зря я поспешила, ой зря. Добежав до раздачи, забрала свою остывшую порцию. Проглотила ее не жуя, потому что времени не оставалось совсем, и поторопилась вернуться к работе. Девушка меня ждала с ведрами в руках. Остаток дня прошел почти спокойно. Пару раз я заметила, как недобро на меня смотрит сын старейшины, однако я не придала этому большое значение. За монотонной работой в голове вновь заворочались мысли о поверхности, а глубоко внутри вспыхнула маленькой спичкой надежда. Следующим вечером старейшина пригласила меня к себе. Подходя к ее комнате, я заметила, как за шторой в свете старой лампы резво двигаются тени. Заглянув внутрь, хотела поздороваться, но не успела. Слова застряли в горле. Сын старейшины снова был тут, смотрел на меня, как на помойную крысу. — Оставь нас, — женщина обратилась к сыну, одновременно приглашая меня войти внутрь. Я сделала шаг, но захотела сжаться в крошку, когда он прошел мимо. Черт возьми, он пугает. — Я вижу, тебе уже лучше, — проговорила старейшина, едва я села рядом. — Ну, может быть немного, — я не знала, что можно ей сказать, и зачем она меня позвала. Узнала, что я подслушивала? По спине пробежали мурашки, ладони вспотели. — У меня нет времени чувствовать себя плохо. — Во все времена труд был лекарством от любой хандры. Расскажи, как прошла эта неделя. Сглотнув, я старалась не выдать волнение, хотя в общем-то ни в чем не была виновата. — Эм… Вообще ничего особенного не было… Пару дней назад я помогала чистить шкуры. Потом еще две самки опороси́лись. Вчера мы убрались в загонах, — я пыталась вспомнить еще что-то, но это были самые тяжелые и запоминающиеся дни. — Больше ничего интересного. — Это хорошо… — женщина тихо кивнула своим мыслям. Мигнула лампа. — Ты хорошо спишь? Кошмары не мучают? — Нет. Я так устаю, что засыпаю сразу, как ложусь. Я посмотрела на старушку. От тусклого света морщины казались глубже, чем они есть. Должно быть, ей уже не хватает сил, чтобы выполнять свои обязанности. Она засыпает сидя прямо во время разговора. — Эм… Старейшина? — я немного потрясла ее за плечо. Женщина сразу встрепенулась. — Ох, прости старую. Скоро совсем уж ничего не смогу, — в этот момент свет стал тусклее. — Будь добра, возьми лампу, там в закутке поищи еще одну. Этой, кажется, недолго осталось… — последнюю фразу она произнесла тихо, мыслями уходя глубоко в себя. — Не говорите так, — проговорила я вставая, но она ничего не ответила. Взяв лампу, зашла в комнатку, которая дразнила меня в прошлый раз. Она оказалась слегка больше комнаты старейшины, но была забита ящиками со всяким абсолютно бесполезным барахлом так, что даже развернуться нельзя было без риска что-нибудь уронить. Я обвела взглядом склад, но лампу не увидела. Осмотрела еще раз, тщательнее освещая темные углы. Так ничего и не заметив, хотела выйти, чтобы уточнить, в какой стороне искать, но мое внимание привлекло что-то черное за одним из ящиков. Поколебавшись пару мгновений, выглянула из закутка и обнаружила, что женщина снова задремала. Решила рискнуть. Жуткой чернотой за ящиком зиял проход. Я попробовала его хоть немного осветить, но света не хватало — туннель уходил куда-то далеко и вверх. Это путь наружу? От шальной мысли волосы встали дыбом. — Ох, дорогая, ты где потерялась? — услышав голос старейшины, я испугалась и вздрогнула, вставая так, чтобы не вызывать подозрений. — Д-да я тут смотрю, нигде не вижу лампу, — на всякий случай я еще раз оглядела комнатку. — Посмотри справа, ее так сразу должно быть видно. Я тихо выдохнула. Пронесло. Справа ничего похожего на лампу не нашлось ни в ящиках, ни рядом с ними. — Простите, я совсем не вижу ее. Женщина ничего не ответила, но через пару секунд показалась в проходе. Она забрала у меня лампу, которая уже почти не светила, и сама осмотрела комнатушку. — Хм, неужто память подводит? Давай-ка тогда достанем другую. Старушка залезла в один из правых ящиков и достала, завернутую в большой кусок ткани, керосиновую лампу. Сунув ее мне в руки, оттуда же она вынула такие же завернутые в ткань коробки спичек. Потом забрала лампу у меня, поболтала ее у уха, видимо, чтобы проверить, сколько керосина осталось. Находиться в комнате, кстати, уже было почти невозможно — керосин вонял отвратительно. Она собирается ее зажечь? Она ж умрет тут! Я прикрыла нос ладонью. Помогло не сильно. — Ничего, сегодня эта погорит немного, а завтра попрошу сына найти другую, — сказала она, выходя из комнаты. Тут же стало очень темно, и я тоже поспешила покинуть вонючее помещение. Сев на кровать, старейшина посмотрела на меня, подумала немного и отпустила спать. Я немного беспокоилась, потому что мне уже становилось немного не хорошо от паров керосина, но она ответила, что все будет в порядке, и чуть ли не палкой выгнала меня. Добежала до своей кровати я очень быстро, и сразу же залезла под покрывало. Несмотря на тяжелый день, много ворочалась и долго не могла уснуть. В груди трепетало какое-то страшное, сводящее желудок, беспокойство. Следующее утро началось с отчаянных воплей и грохота.