Слепо

      Ломкие металлические прутья сплетаются под её пальцами в гладкий узор, закрывая стальным панцирем взрывчатку – на серьёзный взрыв силы не хватит, но как отвлекающий манёвр сработать должно отлично – губы Джинкс растягиваются в широкой улыбке так, что сухие уголки дрожат от напряжения – она убеждает себя, что это только из-за удовлетворения от проделанной работы, а не от предвкушения скорого разрушения.       Так думать проще.       Иначе в конце можно остаться среди теней.       снова       Механическая стрекоза не больше её мизинца – стеклянные глаза сидят криво, но на большее Джинкс не способна даже с самыми тонкими инструментами, – узкие крылья подрагивают от сквозняков, почти касаясь её лица, и Джинкс любовно оглаживает чешуйчатое тело – получилось красиво.       Маленькая смерть.       Ключик невозможно схватить пальцами, как не старайся подцепить кончиками ногтей – приходится тянуться за пинцетом и проворачивать круглое «кольцо», склонившись к самому столу.       щелчок       «Коронка» скользит спокойно, не встречая на пути препятствий в виде вывалившихся кусочков металла внутри заводной игрушки.       поворот       Проворачивается туго, но это даже хорошо: составные части прилегают друг к другу достаточно плотно, чтобы не болтаться.       вспышка       Джинкс отшатывается и жмурится, да только поздно уже – глаза выжигает, мутная пелена обволакивает глазницы туманом, в голове звенит – она вскрикивает от острого всполоха боли, пока чернильные пятна кружат плавным хороводом, ударяя плетью отчаянной безысходности – стрекоза разрывается на части.       Пространство темнеет густыми волнами, сменяя ослепительную белизну на плотный мрак – Джинкс цепляется пальцами за исцарапанную столешницу, подтягивает тело к краю лопасти и цепляется за трубу, – и её сломанной куклой, рывком, неловко, дёргает к источнику единственного отголоска этой реальности.       Она делала подобное столько раз, что уже не страшно.       По этой дороге она сможет пройти даже без ног, не то что без зрения.       Только вот тени в темноте всегда кричат громче.       Джинкс трижды ударяется левым плечом, шипит скорее от обиды на собственную беспомощность, чем от боли, и облегчённо всхлипывает, когда наконец-то скользит пальцами по тёплому дереву – перед глазами серо, и только вспышки света откликаются рыжим и янтарным, изломанными червями проникая в густую темноту.       Силко у себя – это слышно по шороху бумаги и напряжённой беседе, что заставляет Джинкс застыть настороженно, так и не коснувшись дверной ручки – где-то там в глубине помещения чужак, и в целом, она может подождать пару минут: хуже уже точно не будет, а вот идея вломиться при посторонних беззащитной и безоружной, кажется совершенно ужасной.       Незнакомые шаги раздаются совсем скоро. Джинкс скрывается за углом, прижимаясь щекой к холодной стене, и морщится от ноющей боли – страх остаться без зрения подгоняет её вперёд, позволяя скользнуть в просвет закрывающейся двери, – она цепляется локтем о жёсткое дерево и морщится, стискивая зубы.       – Ну и что это было?       Силко мрачно поднимает к ней глаза, застывшей на пороге, бездумно и слепо глядящей сквозь него слезящимися глазами: Джинкс понимает, что он имеет в виду её десятиминутные терзания у его кабинета.       – Ты был занят. Взрывчатка взорвалась у меня перед самым носом, – Джинкс дёргает плечами и тяжело дышит, чувствуя как роговицу разъедает огнём, а лицо Силко расплывается тёмным масляным пятном – разглядеть удается только медовый отблеск. – Поможешь?       – Иди сюда.       Она тянется к его голосу почти вслепую, вздрагивая, когда шероховатые ладони крепко сжимают её лицо – Силко бегло осматривает воспалённые глазницы и неожиданно осторожно вытирает мокрые дорожки слёз.       Под веками мелькают хлопья пустоты, щекоча тёмными образами вздрагивающие ресницы.       – Стой смирно, – резким приказом, по-другому он не умеет.       Силко уходит всего на минуту, но и её достаточно для того, чтобы Джинкс запаниковала, оставшись среди мутных образов и слишком близкой темноты – она шумно выдыхает и протягивает ладонь вперёд, в непривычной панике дёргая полог темноты       тогда спасительным теплом кончики пальцев окутывает прикосновение гладкой ткани рубашки, и Джинкс с задушенным всхлипом прижимается к чужому плечу всей ладонью.       – Я здесь.       Хриплый голос раздается совсем близко, горячие пальцы накрывают её смеженные веки, обрабатывая их терпко пахнущей мазью – в воздухе витает что-то горькое и неуловимое – Джинкс почти уверена, что не встречала ничего подобного раньше.       – Глаза пока не открывай.       – Ладно, – покорно выдыхает она, перегоняя острые иглы непрошеных слёз по горлу, распахнув пустые глаза в тщетной попытке увидеть хоть что-то сквозь склеенные сухой солью ресницы.       И тянется вслед за ускользающей ладонью.       Так спокойнее.       Джинкс помнит об этом ещё с той поры, как рыдания искажали ей лицо: она прижималась к горячему телу избитой шавкой и захлёбывалась зло – ей до сих пор непонятно, почему этот жёсткий и властный человек тогда не бросил её, жалкую и ослабевшую от боли, с ножом в спине.       И почему не отталкивает сейчас, когда Джинкс липнет клейкой лентой, прижимается впритык, и находит подрагивающими в пьянящей отваге и глубинном волнении пальцами жар чужой кожи.       Силко сотни раз был к ней так близко, но впервые он не уходит, когда Джинкс едва скользит подушечками пальцев по изувеченной щеке (она не боялась его никогда, даже в темноте) в совершенно непривычной для нее нежности – здесь принято рвать и кусать, сжимать со всей силой, пока кто-то чужой не увидел.       Сейчас этого мало, и Джинкс, осмелев, крепко накрывает его лицо взмокшими ладонями, слепо очерчивая контур острого подбородка, и смыкает пальцы на мужской шее – неслыханное доверие! – скрытой за распахнутым воротником.       Когда горячее дыхание оседает на её запястьях, Джинкс всю накрывает жгучей тяжёлой волной будоражащей вседозволенности, и она тонет в собственной темноте, вновь ошалело сжимает в пальцах мягкий шёлк рубашки – её всю трясёт от всепоглощающего волнения, когда Силко жёстко накрывает тыльную сторону её ладони.       Она слепо мажет губами по его щеке, неловко задевая уголок сухого рта.       Так тени отступают даже в темноте.