Давай

Лань Чжань раздевается неторопливо, аккуратно складывая белые одежды, движется плавно, хотя в позвоночник будто кол вбили, впрочем, как всегда. Вэй Усянь косится на неопрятную груду черных тряпок на полу и удобнее усаживается на кровати, скрестив ноги. Лань Чжань становится напротив и смотрит… *** Когда Вэй Усянь говорит: «Давай», он никак не рассчитывает, что Лань Чжань кивнет — немного судорожно, будто у него в горле что-то застряло. И, не оглядываясь, направится в спальню. Вэй Усяню хочется схватить его за плечо, объяснить, что это шутка, дурацкая шутка, кого ты слушаешь вообще, Ханьгуан-цзюнь, но что-то в покрытых белоснежной тканью лопатках и подрагивании руки, заложенной за спину, говорит, что не стоит. В спальне Лань Чжань роняет: «Вэй Ин», и Вэй Усянь сбрасывает одежду, пытаясь унять скачущие мысли. Он на 16 лет потерялся в посмертии, а до этого всегда находились более важные дела, чем плотские радости. Да не так уж они и прельщали того Вэй Ина, юного и наивного. Только однажды немолодая певичка отплатила ему за изгнание злого духа руками и ртом, а потом накормила супом и посетовала: «Сложно с вами, заклинателями». Вэй Усянь не спрашивал почему. Он чувствовал, что золотое ядро не откликается на возбуждение тела, и смутно подозревал, что может быть совсем по-иному. Сейчас на месте золотого ядра — темная спираль, она ощущается как голодная дыра, засасывающая все, что светится, играет и радуется. Иногда хочется согнуться пополам и завыть или опереться на плечо Лань Чжаня, а потом ляпнуть любую глупость, не заботясь о том, как это будет звучать, лишь бы развеять темноту. Лань Чжань садится, отражая позу Вэй Усяня. Они молчат и размеренно дышат, будто в парной медитации. Лань Чжань выглядит безмятежным. Он по-прежнему сложен как подросток — тонкий и чуть угловатый, его шрамы словно нарисованы, как пейзаж на веере Не Хуайсана. Вэй Усянь кладет руку чуть ниже аккуратного соска, и ему в ладонь заполошно бьётся сердце. Лань Чжань закрывает глаза, и скулы окрашиваются еле заметным розовым. Вэй Усянь не может больше выносить это напряжение: — Эй, Ханьгуан-цзюнь, неужто ты боишься? Ты вроде привык уже нарушать правила Гусу Лань. Одним больше, одним меньше! Или жалеешь, что уничтожил ту книгу с прекрасными иллюстрациями? Лань Чжань поднимает веки медленно, будто они каменные, и смотрит: — Вэй Ин… Совершенно невозможный человек. Вэй Усянь действует как всегда. Будто он не боится. Будто он уверен в себе и своих талантах. Будто… Он придвигается ближе. И еще ближе. Закидывает ноги на бедра Лань Чжаня и скрещивает у него за спиной, вцепляясь в его плечи, вжимаясь и чувствуя, какой Лань Чжань горячий и твердый, как он движется навстречу, как он утыкается Вэй Усяню в шею, выдыхая: «Вэй Ин». Вэй Усянь решается на немыслимое: втягивает в рот немного гладкой кожи над ключицей, сжимает зубами. Лань Чжань вздрагивает и напрягается в его руках, выгибаясь назад, живот Вэй Усяня становится мокрым, у него самого в паху закручивается пружина — всё туже и туже, он отчаянно дёргает бедрами, и уже Лань Чжань крепко его держит, а потом Вэй Усянь видит багровый цветок со следами его зубов на бледной коже — и пружина выстреливает семенем, Вэй Усянь задыхаясь, смеется и падает, увлекая Лань Чжаня, потому что темная спираль окрашивается золотом и он впервые за много лет чувствует настоящую лёгкость. Лань Чжань морщится: их смешанное семя высыхает, стягивая кожу, — но не отодвигается. Он ёрзает, и Вэй Усянь усмехается: — Что? — Но ведь… — О? Лань Ванцзы, известный своей благонравностью, делал набеги на Тайное собрание запрещенных книг в Облачных глубинах? Не красней, да, я тоже только картинки видел. Ага, можно и не так. Но нам придется решить… — Это больно? — Ты о себе беспокоишься или обо мне? Лань Чжань смотрит, и Вэй Усянь не может не прижаться к его губам, бормоча: «Это дело не сегодняшней ночи, потом разберемся. Вместе».