Truly, madly, deeply

      Обычно всё валится из рук осенью. У Андрея все, включая руки, валилось в конце лета.       «Всё хорошее неизбежно приходит к концу» — поёт Лиам Пейн в его наушниках в тот день, когда его бросает его парень. Вспоминать этот день не хочется: он насквозь пропал дешёвыми сигаретами, которые Андрею продали в ближайшем ларьке без паспорта, и пропитался ненавистным Андрею пивом и горькими слезами. Да, когда тебя бросают, это, блять, больно.       И лето закончилось. Все заканчивается, это правда. А ещё некоторые вещи возвращаются в твою жизнь, и пустота была одной из таких вещей. Поступление в университет мечты, хорошая комната в общежитии и куча других вещей пронеслись мимо. Ничего не имело смысла. И то, что Андрей наконец-то свалил от родителей; и то, что смог увидеться с сестрой, больше его не касалось.       Его соседа звали Данил. В окружении Андрея было уже целых два Данила, вау. Но у этого Данила были темные волосы, чуть вьющиеся, зелёные глаза, потрясающие скулы и лёгкая щетина. Андрей бы заглядывался на него каждый вечер, если бы его, блять, не бросил парень, которого он безумно любил.       Всё осталось позади. Любимый и родной город заменился раздражающей Москвой; Андрей больше не подрабатывал в ресторане с друзьями, которые скуривали его после и закатывали такие вечеринки, что он просыпался без единого воспоминания о вечере. Возможно, оно было к лучшему. Андрей всю жизнь пытался быть примерным мальчиком, в конце концов, а тогда он напивался к чертям и губил свои лёгкие. Теперь Андрей бросил курить. В конце концов, он и вся его семья обожали курить.       Данил тоже курит. Выходит на балкон по вечерам и курит. Они мало разговаривают, потому что у Андрея нет на это сил, а Данил его не трогает. В самом конце августа они представились друг другу, и это был самый долгий диалог за весь их месяц совместного проживания.       Первого октября, когда Данил заходит в комнату и Андрей бросает привычно-усталое «привет», они снова немного говорят. На часах восемь двадцать, и Данил, замерев на пороге, спрашивает:       – Ты любишь кофе?       Андрей сглатывает ком в горле. Он и вся его семья обожали кофе. Сжимая челюсть, Андрей неуверенно мотает головой.       – Нет, не люблю.       Казалось бы, на этом разговор должен был закончиться. Андрей утыкается в учебник, пытается понять, как решать чёртовы интегралы, но Данил продолжает.       – А чай?       – Ему и всей его семье нравилось пить чай, — задумчиво говорит Андрей, только после понимая, что сказал это вслух. Он поднимет глаза на Данила, но тот не кажется особо заинтересованным. Качает плечами и переспрашивает:       – Так любишь?       – Нет, не люблю, — отрезает Андрей. — Спокойной ночи.       Утром второго октября Андрей разбивает свои очки. Он пялится на них где-то минуту, а затем собирает вручную осколки. Данил заходит в ванную без стука, наблюдает за этим и тоже опускается на колени, начиная помогать. Он и его брат сказали бы прекратить, чтобы не пораниться.       – Они тебе всё равно не шли, — говорит Данил, выкидывая оставшиеся осколки.       – Да, я знаю, — говорит Андрей задумчиво. Он и его брат любили, когда Андрей носил очки. Даже если он сам считал, что выглядит в них глупо.             А потом Данил молчит. В тот же день Андрей заказывает себе линзы. Больше они не разговаривают.       Десятого октября Андрей плачет из-за микроэкономики. Он часто плачет из-за микроэкономики, на самом деле, но в этот раз вместо того, чтобы открыть окно и подышать свежим воздухом через него, он выходит на балкон в одной футболке. Он бы схватил Андрея за запястье, усадил на свою постель, заставил бы надеть свитер и только потом отпустил бы, но его больше нет. Зато на балконе курит Данил, и Андрей встаёт рядом, даже не беспокоясь из-за того, что глаза у него красные до жути, и все лицо опухло. Данил не смотрит. Он тушит сигарету и скидывает ее вниз, достаёт ещё одну и поджигает ее красной зажигалкой. Затем достаёт третью и протягивает Андрею.       – Я не курю, — говорит он уставшим голосом. В конце концов, у него всегда уставший голос.       – Самое время начать, — пожимает плечами Данил. Андрей все же забирает сигарету. Данил поджигает ее собственной зажигалкой. Они молчат ещё тридцать минут, выкуривают всю пачку к чертям и возвращаются в комнату вместе, более расслабленные. Андрей валится спать, даже не почистив зубы, и Данил делает так же.       – Ночи, — говорит Данил, и Андрей тихо кивает. Утром они уходят на занятия и больше не пересекаются.       Вечером пятнадцатого октября Данил возвращается в комнату в синей водолазке. Андрей проснулся и ушел раньше, так что не видел, как и во что он одевается, но теперь, поднимая глаза, он замирает.       – Что? — спрашивает Данил, закрывая дверь и заваливаясь на кровать. Андрей закусывает нижнюю губу.       – У одного моего знакомого была точно такая же водолазка.       – У моей бывшей были точно такие же кудри, — усмехается Данил, указывая на золотистые волосы Андрея рукой. Золотистые, ага. Свою золотистость они давно потеряли. Он и его семья обожали кудри Андрея. Он хмурится, отгоняя плохие мысли.       – Здорово, — только и отвечает он.       – Здорово, — кивает Данил. И они снова не разговаривают.       Двадцать пятого октября Данил впервые заходит в комнату с улыбкой на все лицо. Он уверенно преодолевает расстояние от двери до кровати Андрея и хватает его за руку, легко поднимая хрупкое тело соседа на ноги и заставляя вскрикнуть от неожиданности.       – Собирайся! — смеётся брюнет. Он достает сигарету из кармана и, не боясь датчика, закуривает прямо в комнате. Андрей смотрит на него круглыми глазами. — Мы едем покупать костюмы на Хэллоуин!       Андрей никогда не праздновал хэллоуин. Он и его сестра всегда отмечали его в художке, где его сестра тогда училась. Андрей улыбается. Впервые за два месяца.       – Поехали, — отвечает он, быстро натягивает на себя рубашку, свитер и джинсы, и уезжает с Данилом в мегу на убере. Данил просит включить радио, и всю дорогу они слушают непонятные арабские песни, постоянно переглядываясь и пытаясь сдержать смешки. Андрей делает что-то, чего никогда не делал, и тем более не делал с ним. Впервые за два месяца он чувствует себя счастливым. И когда они, обойдя всю мегу пять раз и в итоге остановившись на первых вариантах костюма, стоят на кассе, измотанные и уставшие, Данил улыбается. Красиво улыбается. Забирает пакеты и достаёт сигареты, и они курят на парковке, ожидая такси. И Андрею плевать, что он и вся его блядская семья курили, потому что сейчас он курит с Данилом, и Данил говорит, что у Андрея волосы кудрявее, чем у него самого.       Двадцать девятого октября они сталкиваются в перерыве между занятиями и идут есть вместе. А если быть точнее, то Данил напоминает Андрею, что надо, вообще-то, есть, а не жить по принципу «жвачка на завтрак, кола на ужин, я так устала, ты мне не нужен». И Андрей впервые за два месяца ест нормально. И это хорошо. Потому что он и вся его семья любили Алёну Швец. Потому что он и вся его семья ходили на концерт Алёны Швец, и Андрей больше слышать не хочет об Алёне Швец.       Тридцать первого октября он, одетый в смурфика, и Данил, одетый в Гаргамеля, заваливаются вместе на хэллоуинскую вечеринку и с улыбками насилуют стол с едой. Пицца с грушами заканчивается за первые двадцать минут их присутствия на тусовке, и Андрей чертовски счастлив, потому что Данил тоже ее любит. Он и вся его семья не любили пиццу с грушами.       Ещё он встречается с Лизой, своей двоюродной сестрой, на этой же вечеринке. Знакомится с ее парнем и, если честно, завидует тому, как она гладит его по голове время от времени. Или тому, как они молча смотрят друг на друга, затем начиная смеяться. Но он забывает об этой зависти за рекордный срок, потому что Данил делает «самокрутку» из капустного листа, и Андрей впервые за два месяца смеётся так громко. Он не делал самокрутки. Он не курил дешёвые сигареты, которые куртит Данил.       Вечером первого ноября у Андрея опять проблемы с микроэкономикой. И он, раздраженный то невозможно, бросает совершенно короткое: «ебаная микроэкономика, да я твою мамку ебал, блять, как же я тебя ненавижу, чтоб ты сдохла, сука, блять, какая же ты тварь, чтоб тебя съели, чтоб тебя всю жизнь все ненавидели, чтоб тебе цифры нахуй отрезали» на идеальном итальянском вслух. Данил отвлекается от телефона, заинтересованно глядит на него, а затем начинает смеяться. Они оба смеются, на самом деле, а затем Данил спрашивает:       – Это какой язык?       – Итальянский, — улыбается Андрей.       – Итальянский... Тебе идёт больше, чем русский, — Данил подпирает щеку рукой. Затем он щурится, глядит с хитринкой на соседа и продолжает. – А как сказать по-итальянски «улыбайся чаще, твои обычно мертвые глаза становятся буквально изумрудными, когда ты улыбаешься, а кудри становятся кудрявее»?       Андрей улыбается.       – Ты тоже красивый.       Данил закатывает глаза, понимая, что Андрей сказал что-то другое, и снова утыкается в телефон. Кажется, он смотрит тикток.       Десятого ноября у них совместная пара по этой отвратительной микроэкономике, но преподавателя сегодня нет. Есть только старая вахтёрша, следящая за тем, чтобы все делали свое задание: с педагогами, кажется, тяжело в последнее время. А ещё есть Данил, сидящий на другом конце аудитории. В один момент он обходит ее и садится рядом с Андреем, объясняет ему задание и игнорирует то, что его друзья зовут его съебаться из аудитории, пока никто не видит. До конца пары они делают самокрутки из тетрадных листочков и раздают их всем вокруг. Он и его семья никогда так не делали. Андрей улыбается больше обычного, и Данил, чёртов бог, улыбается ему в ответ так красиво, как человеческое существо только может. С насмешкой, с дерзостью, с дружелюбием и с лёгкой, едва ощутимой издевкой. Он и его семья никогда так не улыбались. Он и его семья никогда не прекращали улыбаться, замечая, как Андрей поправляет рукава рубашки, пытаясь закрыть шрамы на руках. Он и его семья никогда, блять, не задирали рукава своих черных свитеров чтобы показать ему точно такие же рубцы. Он и его семья никогда не брали острую железную линейку и не проводили в шутку по руке. Он и его семья не стали бы так громко смеяться над блядскими шрамами на руках, но Данил и Андрей смеются. После пары они уходят в разные стороны, не прощаясь, и встречаются только вечером.       Двенадцатого ноября Андрей думает, что вся его жизнь превратилась в микроэкономику. Потому что они нихуя не понимает и никогда не поймет. Потому что к чёрту микро и к черту экономику. Сдерживая желание спрыгнуть с окна нахуй, Андрей выходит на балкон в своей любимой футболке. Раньше он забивал на то, что Данил может увидеть шрамы на его руках; пару дней он переживал, что Данил увидит и будет косо на него смотреть, но теперь Андрею настолько насрать, насколько можно. Потому что Данил тоже, и это приносит какое-никакое облегчение. Данил протягивает ему сигарету. Андрей достаёт зажигалку из кармана спортивок.       – Когда ты в последний раз был в отношениях? — спрашивает Данил, даже не глядя на Андрея. Такие короткие разговоры на балконе, когда их двоих связывают только сигареты и шум машин снизу, это то, ради чего Андрей живёт в последнее время. Он потерял момент, когда они стали приносить удовольствие, и не хочет его находить. Похуй.       – В августе меня бросил парень, — горько усмехается Андрей. Почему-то скрывать это ему не хочется. Опять же, похуй. — Я всё всрал. Он был хорошим. Он был слишком хорошим, и вся его семья была слишком хорошей, чтобы быть реальной.       – Да? — небрежно бросает Данил, запуская пальцы в черные кудри. Его щетина чуть отрасла, но Андрей соврет, если скажет, что Данил с его зелёными глазами и смуглой кожей стал менее красивым. — И почему же они были так хороши?       – Меня пиздили родители. Сильно, — хмурится Андрей, и Данил кивает. Андрей не хочет рассказывать больше и не будет рассказывать больше, потому что иногда ему, блять, до сих пор кажется, что синяки от рук отца не могли с его кожи. Иногда он видит их, и в такие моменты хочется просто сдохнутьсдохнутьсдохнуть. — Он и его семья разрешили пожить у них. Следили за тем, чтобы я жил счастливые остатки юности и все дела.       – Они тебя хоть кормили? — Данил откровенно смеётся. Андрей бы нахмурился, ушел, расплакался из-за того, что он считает это глупым, но Данил насмехается над ним в собственной манере. Это не обидно. Это просто то, какой он есть. Это... Несерьёзность. То, чего Андрею не хватает. Данил делает затяжку. Он не думает обо всем на свете, да? Он не вертит в своей голове кучу «а если» перед тем, как что-то сказать. Чёртов бог. — Ты пиздец худой.       – Был ещё худее, — пожимает плечами Андрей. Он хочет рассказать ещё о куче вещей, потому что до сих пор не мог себе позволить этого, но сейчас, говоря всё это вслух, он не чувствует себя лучше. Ни капли. Так что в этом нет смысла, и Андрей вздыхает, желая закончить разговор о себе. — Но похуй. Мы расстались. Я как-то хотел спросить у него кое-что... Про нашего общего знакомого. Но оказалось, что он меня заблокировал, так что да, я всё всрал.       Данил молчит. Курит, молчит, а потом говорит то, что ломает Андрею мозг к хуям.       – Ну всрал и всрал, — Андрей поворачивается и вглядывается в лицо Данила. Да, он выглядит как бог, и Андрей не устанет это повторять. Черные кудри спадают на лицо; его линия челюсти идеальна, блять, да даже чёртовы круги под его глазами выглядят идеально. Зелень в глазах отливает голубым, если приглядеться. А ещё в ней отражаются огни ночной Москвы, и Андрей теряется. Красиво. – Я вот свои тоже всрал. И что теперь? Ходить с такой же кислой миной, как у тебя? И с такими же мертвыми глазами, м?       Данил тушит сигарету и скидывает ее вниз. Снова. Андрей смотрит на него, не отводя глаз, и Данил такой, блять, высокий и красивый. И он уходит со своим красивым лицом и со своим чуть хриплым от постоянного курения голосом.       – Тебе куда больше идёт улыбаться, Андрей, — говорит он и открывает дверь балкона. Стоит пару минут и вздыхает после. — Ты заходить будешь или нет? Я спать хочу.       Андрей кивает.       Двадцатого декабря Андрей выключает «walls» и снимает наушники, чтобы выслушать вопрос Данила.       – А как видишь без очков и линз?       Андрей вздрагивает. Он помнит, как лежал у него дома на диване и рассказывал про пятна, рассказывал про очертания непонятных фигур и про страх перед ними, пока он перебирал его кудри и слушал с таким интересом, от которого замирало сердце. Андрей молча поднимается до ванной, снимает линзы у зеркала и возвращается. Данил продолжает глядеть на него.       – Ты красивое пятно, — изрекает Андрей наконец. Он склоняет голову вбок. — Все люди без очков и линз это пятна. Есть красивые пятна, а есть некрасивые. Какие-то пятна ярче, какие-то бледнее. Без линз я не вижу твою цепочку, и колец твоих тоже не вижу. Все детали исчезают и остаётся только пятно. И по пятну можно много сказать про человека.       Данил усмехается. Снова.       – И что ты можешь про меня сказать?       – Ты красивое пятно. Я уже это сказал, — Андрей робко улыбается в ответ. Улыбается и не замечает, как у Данила от этого перехватывает внимание.— Ты почти всегда носишь темную одежду. И сам тоже такой, ну... Тёмный.       Андрей выводит непонятные фигуры в воздухе. Данил склоняет голову на бок, показывая, что не понимает, о чем Андрей говорит.       – Ну, — начинает он задумчиво, — темные пятна делятся на грустные, страшные и загадочные. Ты загадочное темное пятно. Я о тебе почти ничего не знаю, ты постоянно куришь и делаешь хрен пойми что. Самокрутки из капустного листа, самокрутки на микроэкономике... Кто бы ещё до этого додумался?       – А он? — голос Данила ломается на секунду. Андрей поджимает губы. А затем снова улыбается, отводя взгляд и краснея.       – Его брат был слишком длинным пятном, — говорит Андрей, с точностью цитируя то, что сказал когда-то ему. Интересно, а он это помнит? — Моя сестра Лиза всегда была немного странным пятном. Его сестры были похожи на пятна краски на палитре, хотя я никогда не говорил им об этом. А он...       – Он? – переспрашивает Данил. Андрей улыбается шире.       – Он был идеальным пятном. А мне говорил, что я символичное пятно.       Данил усмехается. И в этом смешке столько пренебрежения, что на Данила это даже не похоже.       – Хуйня комплимент. Я бы сделал лучше. Почему ты не сказал ему, что комплимент хуйня?       Андрей улыбается и молчит. Снова надевает наушники и включает музыку. «На каждый вопрос почему ты был моим потому что» – поёт Луи Томлинсон. Андрей согласен.       Двадцать шестого декабря Данил снова вытаскивает его из общежития и они вместе едут в икею. Опять. Андрей предлагает заплатить за такси, но Данил из-за чего-то смотрит на него убийственным взглядом и отрезает: «нет». Спорить Андрей не намерен.       На Даниле черная футболка, не скрывающая светлых полос на руках, а темные кудри лежат на голове непослушным гнездом. Он говорит, что улице прохладно, но по сравнению с декабрем в родном городе Андрея тут буквально жара. А учитывая, что Данил снова выглядит как блядский бог даже в свете грязных и смазанных огней уличных фонарей, да, тут жарко. Иногда Андрей не понимает, почему некоторые люди рождаются настолько красивыми.       Они ходят по магазинам суммарно часов пять и возвращаются только к утру с кучей пакетов. Подарки на новый год и дни рождения на несколько месяцев вперёд куплены, а ещё Данил, услышав историю о Лизе и ее четырех киндерах купил Андрею десять.       – Лиза – это твоя сестра? — спрашивает Данил, когда они разбирают пакеты уже в комнате. Андрей кивает.       – Двоюродная, — уточняет он, вытаскивая кучу ароматических свечек. — У меня есть родная, но я виделся с ней только пару раз. Она очень маленькая и живёт с родителями, а мои родители...       – Помню, да, — кивает Данил. Андрей чертовски благодарен ему за то, что заканчивать собственную фразу не приходится. — Не боишься, что они ее тоже будут пиздить?       И Данил говорит об этом так легко. Слова слетают с его языка мгновенно, и на секунду Андрею кажется, что всё, из-за чего он не спит по ночам, не так уж и важно. Просто из-за тона Данила. Это сложно объяснить, на самом деле. С ним все становится легко, незначительно, и хочется просто тратить время на веселье и глупые затеи, не беспокоясь о «серьезном и важном». Серьезное и важное становится полной хуйней, когда Данил говорит об этом.       – Не думаю. Они давно хотели дочь. К тому же, — Андрей вздыхает, небрежно поправляя светлые кудри. Взгляд Данила задерживается на этом жесте, и Андрей это замечает, но молчит, — к тому же я был типа... Приемным? Моя мать не самая приятная женщина, так что она меня изначально не особо любила. У нее просто не было возможности сделать аборт. А мой отец это мой отчим, и я ему, так-то, нахуй не сдался. Проблемы... Проблемы, так скажем, у меня и были в основном с ним...       Данил кивает. Оставшийся до семи утра час они вместе лежат на постели и смотрят нетфликс так, как будто это в порядке вещей. И утром, пока собираются на пары, снова не разговаривают.       Двадцать восьмого декабря Андрей смотрит сторис Лизы в инстаграме, лазит по аккаунтам ее однокурсников и друзей от нечего делать и иногда косится на читающего книгу Олдоса Хаксли Данила. Пары закончились, завтра незапланированный выходной и никуда не нужно спешить. Можно наконец отдохнуть и набраться сил, вот только в ленте он, и это ничерта не помогает. Андрей делает вдох и смотрит. На нём всё те же серые водолазки, кудри у него всё такие же и улыбка совсем не изменилась. Те же самые хайлайты, те же самые позы, те же самые сторис с песнями. И Андрей отбрасывает нахуй телефон, не думая о его сохранности и просто собираясь заплакать, потому что блять.       У него в жизни не изменилось ничего. Просто Андрея теперь нет рядом, и ему легко с этим жить.       – Симпатичный, — заключает Данил. Андрей вытирает проступившие слезы и смотрит на него, хмурясь. Данил, кажется, поймал его телефон и теперь разглядывает фотографии. Тем не менее, особо впечатленным он не выглядит. До тех пор, пока не нажимает куда-то в угол экрана: в этот момент Данил немного улыбается, смотрит куда более доброжелательно на телефон и заставляет Андрея хмуриться сильнее. Данил бегает глазами по чему-то сверху(по какому-то тексту, очевидно), кивает сам себе и встаёт с постели, подходя к кровати Андрея и передавая телефон ему в руки.       Поверх открытой страницы с закрытым аккаунтом Андрея с кучей неудачных, но смешных фоток, дохуищей глупых хайлайтов и самым уебанским описанием в мире приходит запрос на подписку. Андрей улыбается.       – Но ты куда симпатичнее, — говорит Данил тихо и тут же отворачивается. Андрей готов поклясться, что он покраснел.       Тридцатого декабря Андрей забивает на крики охраны и вахтерши и заваливается в комнату, даже не снимая куртку и не отряхивая кроссовки от снега. Этот же снег у него на ресницах и в волосах. Несколько снежинок лениво лежат на растянутых в улыбке губах. Данил смотрит с недоумением, но Андрей, топящий за чистоту в квартиру, проходит по ковру в обуви и достаёт из шкафа куртку, шапку и шарф Данила без его разрешения или одобрения.       – Мы идём! — горло восклицает он, не уточняя, куда, и Данил следует за ним, улыбаясь так, как будто это в порядке вещей.       До вечера Андрей, Данил, Лиза и ее друзья-слэш-«ну-мы-типа-встречаемся-да-а-это-катя-и-сережа» кидаются друг в друга снежками, а затем каким-то образом оказываются на новогодней тусовке в каком-то клубе. Андрей напивается в хлам, блять, и он настолько доволен на утро, хотя нихуя не помнит. Данил, кажется, тоже.       – Ты меня поцеловал, когда был пьяным, знаешь? — усмехается он, когда они возвращаются в общежитие, потрёпанные и вымотанные.       – Ой, — только и говорит Андрей. Потому что он чувствует, что это не настолько важно. Всё, что связано с Данилом, безусловно, важно, но с ним всё превращается очень важное в лёгкую неважность, так что... Андрей же уже говорил об этом, да? С ним просто легко.       – И у меня вопрос, — продолжает Данил так, как будто это тоже в порядке вещей, — какого хуя тот придурок решил от этого отказаться? Ну, от поцелуев с тобой.       Андрей улыбается, не замечая, как Данил вздрагивает и смотрит на его улыбку со всем восхищением и обожанием вселенной, и быстро чмокает Данила в щёку. Андрей убегает в ванную почти сразу после этого, глупо смеясь. И он снова не замечает, как Данил краснеет, смущённо отводя взгляд.       Тридцать первого декабря они заказывают десять коробок пиццы и смотрят рождественские фильмы весь день. Андрей каждый раз пропускает момент, когда оказывается на коленях Данила или прижатым к его боку, но в целом он доволен. Из-за открытого окна в комнате прохладно, но если его закрыть, то в комнате будет душно, так что Андрею остаётся только продолжать дрожать и пытаться согреться каким-то дешёвым чаем. Данил, кажется, это замечает. Он стягивает с себя теплую черную толстовку и протягивает ее Андрею.       – Держи, — кивает он. Андрей улыбается, надевая ее на себя. Данил улыбается ему в ответ.       Шестого января Андрей заваливается в комнату хмурый. Данил бы оценил его хмурость на шесть из десяти. Если бы у Данила попросили рассказать чуть больше, то он бы непременно добавил, что раньше Андрей всегда был расстроен на одиннадцать из десяти. А потом уточнил, что радостный Андрей нравится ему куда больше. И что Андрей, вообще-то, красивый, когда улыбается. И что Данил хотел бы увидеть Андрея с нуля баллами грусти из десяти, но у Данила не спрашивают, так что насрать.       – Хочу, — начинает Андрей после того, как заканчивает слушать «Fine Line» и «Harry Styles». По его словам песни Гарри Стайлса его всегда успокаивают, но за те два часа, что Андрей тупо лежал и слушал музыку, менее нервным он выглядеть не стал. Данил слушает его внимательно, — хочу что-нибудь поменять в своей внешности. Типа... Я больше не ношу очки, но этого мало. Может, мне подстричься? Поменять цвет волос? Купить новую одежду?       – Давай вместе пирсинг сделаем? — бросает Данил, и глаза Андрея загораются. Он буквально подскакивает с постели, все его лицо озаряет возбуждённая улыбка, и Данил улыбается в ответ, гордый собой. Развеселить Андрея так быстро это достижение.       – Поехали! — и Андрей смеётся, надевая куртку прямо поверх домашней одежды. Данил не ебет, куда они поедут, уверенный, что везде все делается по записи, но ему похуй, потому что когда Андрей что-то хочет так сильно, ну... Имеет ли Данил право отказаться?       В итоге они просто покупают яблоко и швейную иголку. Везде и правда по записи, чёртова жизнь, но так даже интереснее. Они прокладывают другу другу уши в три часа ночи, на скамейке рядом со сраной пятёрочкой, и если можно чувствовать себя счастливее, то... Нет, нельзя. Ноль баллов грусти из десяти у Андрея выглядят волшебно.       Тринадцатого января Андрей умудряется поцарапать себе нос. Данил долго ругается на него и заклеивает царапин, шутя глупые шутки про аниме-девочек с пластырями на носу. А Андрей улыбается и молчит. Сидит с криво проколотыми ушами и черными обычными колечками в них(и похуй, что сразу такие серьги вставлять, наверное, нельзя), блядским пластырем на носу, и выглядит счастливым. Данил смягчается. Что он может сказать этому милому ребёнку, ну в конце концов, ну?       – Губу хочу проколоть, — наконец заявляет Андрей. Затем он оттягивает ворот оранжевой футболки, своей любимой, и нет, Данил не поджимает губы и не краснеет от вида его чертовой прекрасной ключицы, — и бабочку набить. Вот тут. Как у Гарри Стайлса на рёбрах, только вот тут и маленькую...       Двадцатого января Андрей выходит из салона с маленькой бабочкой на ключице(«прямо как у Гарри Стайлса на рёбрах, Данил, только глянь!») и маленьким вертикальным лабретом в левой стороне губ. А ещё с не менее радостным Данилом под ручку. Данил прикола ради набил себе какую-то глупую надпись на плече, не придавая этому особого значения, к слову. Перед сном они вместе смотрят «Паразитов», и Данил ещё долго гладит Андрея по волосам, прижимая к себе и уверяя, что нет, в подвале общежития не прячется ебанутый мужик.       Его в жизни Андрея становится всё меньше. Микроэкономики и Данила – всё больше. Они курят каждый день вплоть до двадцать восьмого января, когда у Данила заканчиваются сигареты. Так что да, они вместе одеваются и идут в магазин. Андрею, наверное, стоит купить себе самому пачку, но есть ли в этом смысл? Разве это не, ну, романтично в каком-то смысле? Таскать у Данила сигареты?       – Куплю в этот раз нормальные, а не самые дешёвые, — думает Данил, выбирая пачку, — главное всю стипендию не прокурить.       – Да там от стипендии одно название, — хнычет Андрей. Ни губы, ни плечо, ни уши уже почти не болят, и его единственной причиной расстраиваться и жаловаться на жизнь все ещё остаётся блядская микроэкономика. Спрашивается, нахуя, а главное, зачем она ему нужна? Хуй знает. Андрей, кажется, скоро ее всрет, но Данил сто процентов скажет на это «всрал и всрал, чё бубнить то», и Андрей в глубине души с ним согласен.       Тридцатого января они почти не разговаривают. Данил уезжает куда-то рано утром, а Андрей уходит на пары. Те проходят в жуткой скуке, и даже без удивления Андрей обнаруживает, что это из-за отсутствия одного черноволосого пятна, которое пообедало бы с ним или объяснило бы непонятную тему на перемене.       Андрей немного болтает с друзьями из родного города по возвращению в общежитие. Те всё так же по и бухают, беды с башкой у них те же, и в груди разгорается знакомое, но почти забытое в череде событий чувство. Все они напоминают лето. Лето, которое он раньше проводил на единственных не скрипящих качелях в районе; лето, которое он после стал проводить в небольшом ресторанчике, работаю официантом с самыми ебанутыми и прекрасными коллегами за всю историю. А ещё лето, когда он предложил Андрею встречаться. Но сейчас это воспоминание не вызывает такой боли, как несколько месяцев назад, и этому Андрей тоже не удивляется. Только вот слёзы на глазах все равно проступают. Так его и застаёт Данил и, в этот раз заставляя Андрея удивиться, заключает того в объятия.       – Что случилось? — спрашивает он по прошествии нескольких минут. И Андрей смеётся, вытирая слёзы.       – А знаешь, Данил, — начинает он, — а его звали Даня. И полное имя у него было какое-то вычурное английское, потому что он и его родители хотели переехать в Великобританию потом. А ещё у них была собака... Пушистая такая собака. И она много-много лаяла, и я даже думал, что она меня не любит, но они всегда говорили, что это не так. Она иногда и на Лизу рычала... А ещё его сестра хотела покрасить стены в комнате в зелёный. И, знаешь, я так их всех любил, очень сильно любил, но в итоге сам всё всрал.       Данил гладит его по волосам и улыбается так красиво, как в последний раз Андрею улыбался только он. Но улыбка у них все же разная: у него с любовью, с бесконечной нежностью и обожанием, а у Данила с восторгом, восхищением и чёртовой зависимостью.       – И всё же я не понимаю, как он<i/><b/> мог променять твои поцелуи на что-то другое, — говорит Данил, и Андрей улыбается сквозь слёзы, чуть усмехаясь.<       – А я, — Данил стирает слезы с его щек, и Андрей жмётся к нему поближе, стремясь ухватить побольше касаний, — не помню, каково с тобой целоваться.       Пауза.       – Так что поцелуй меня, — не просьба, а требование, — прямо сейчас. Чтобы я забыл о нём.       От Данила пахнет травкой, губы у него на вкус как банановый бальзам для губ, а всю ночь они просто целуются под Тейлор Свифт и Ариану Гранде. И это не «как будто бы так и надо», а «так, как надо». Первое, что Данил говорит утром: «Целовать тебя, когда у тебя пирсинг в губах, ещё интереснее».       Тридцать первого, в пятницу, они оба не идут на пару. Покупают кучу печенья, молока и водки; украшают комнату новогодними игрушками, которые до сих пор продавались в некоторых магазинах, и устраивают ужин при свечах. И плевать, что новый год и рождество уже прошли: танцевать пьяными под «Santa Tell Me» Арианы Гранде это слишком хорошо, чтобы думать о чем-то другом. У Андрея под конец дня губы болят от поцелуев, но он хочет ещё: что-то есть в том, как Данил прижимает его к себе за талию, ничего не стесняясь, и в том, какие у него приятные на ощупь волосы.       Первого февраля Андрей обнаруживает, что Данил, обожающий Скриптонита, не против послушать с ним кей-поп или классическую американскую попсу в виде Тейлор Свифт и Арианы Гранде.       – Давай сходим покурим? — предлагает Данил на середине «Slow Down», с улыбкой смотря на то, как Андрей неуклюже дёргается под музыку. Андрей, делаю глубокий вдох, многозначительно произносит:       – Я просто хочу ощутить твоё тело рядом с моим, а ночь длинная, так что замедли песню, — он играет бровями, и Данил от такой откровенной глупости не сдерживает громкого смеха. В какой-то степени Андрею жалко ребят из соседней комнате, но только немного. Они всё-таки выходят покурить.       Пятого февраля Андрей с улыбкой обнаруживает, что он смотрит его сторис в инстаграм. Но ещё большую улыбку у Андрея вызывает то, что самым первым их смотрит Данил.       – Твоим подписчикам нужен контент! — цокает Данил, пока бреется. — Когда новые посты? Заканчивай слушать свою Карду Бэ и иди фоткайся.       – Она Карди Би, а не Карду Бэ! — Андрей проходит мимо, дёргая Данила за волосы с улыбкой.       – Ники Минаж всё равно лучше, — хмыкает Данил, и Андрей хихикает. Они спорят из-за этого по несколько минут в день в последнее время, и все обычно заканчивается поцелуями. Целоваться с Данилом это что-то волшебное, потому что Андрей даже с наркотиками это сравнить не может. Какая, нахуй, трава, если от чужих губ он выглядит куда более укуренным?       Новые фотографии он всё-таки делает. И выкладывает. Данил находит нужным очень долго говорить о том, как сильно Андрею идут черные рваные джинсы и около-панковский стиль.       А Андрей умалчивает о том, как долго выбирал подпись. И нет, он совершенно точно не нашел двадцать один вариант из песен Гарри Стайлса и двадцать два с половиной из песен Селены Гомес. И да, он в итоге остановился на Селене.       «Детка, до тех пор, пока ты не со мной, ты всегда будешь одинок».       Он пишет в комментариях: «по факту».       Двенадцатого февраля они идут на вечеринку, которую устраивает Настя, подруга Андрея. Данил собирается в ванной, пока Андрей сидит на кровати, разглядывая себя через камеру телефона. Он невольно вспоминает то, насколько убитым был несколько месяцев назад из-за расставания, и на лицо ползет улыбка. Данил выходит из ванной с тихим «как тебе», и с лица Андрея пропадает улыбка. Он просто глупо раскрывает рот, не в силах оторвать глаза.       – Чёртов бог, блять, — вырывается у него на выдохе. Ничего необычного: черный приталенный костюм, черные кроссовки и белая рубашка. Пиджак Данил оставил расстёгнутым, как и пару верхних пуговиц на рубашке; тонкая серебряная цепочка на шее чуть блестела в свете настольной лампы. Андрей сглотнул. Блять, если Данил не ходячий секс, то Андрей лягушка, нахуй. Если Данил не прекрасен, не восхитителен, если Данил не родился в другой вселенной и не поднялся к нему из самого ада, чтобы забрать душу, то нахуй всю эту вселенную, потому что нельзя быть настолько красивым. Просто н е л ь з я.       – Ты похож на Зейна Малика, — только и говорит Андрей, но по его лицу, должно быть, все понятно. Данил подходит ближе, и, боже, он краснеет. Краснеет и смотрит на Андрея с блядским восхищением в глазах. Он постоянно так смотрит.       – Волосы выпрямил? — спрашивает он. Андрей кивает и получает поцелуй в лоб. — Продолжаешь выглядеть как эмопанк. Новый стиль?       – Настя сказала, что надо чёрное. И это e-boy, вообще-то, — Андрей надувает губы. Данил смеётся.       Вечеринка, технически, начинается тринадцатого. Они приезжают к коттеджу, уже заполненному, в полночь: горячий и сексуальный босс мафии и невероятно красивый «ибэй», как Данил назвал Андрея.       Внутри мешается запах алкоголя, лёгкого дыма(кто-то решил покурить прямо внутри) и несколько десятков разных духов. Андрей заливает в себя несколько шотов текилы и тащит Данила, не способного сопротивляться, на танцпол.       – Селена Гомес, — констатирует Данил, прижимая Андрея к себе среди кучи потных тел в чёрной одежде. — Её стало так много в моей жизни с тех пор, как я узнал, что она тебе нравится.       Андрей молчит. Внутри разливается тепло от выпитого алкоголя, на лицо лезет улыбка, играет его любимая «Feel me» и разум затуманивается. Если он и трётся о штаны Данила, танцуя, то в этом нет ничего удивительного: все вокруг нелепо дрыгаются и никому нет друг до друга дела, так что никто этого и не замечает.       Андрей поворачивает голову, натыкаясь на чужой внимательный взгляд среди толпы. Удивленный, заворожённый, шокированный. Знакомые глаза, голубо-серые, смотрят на него, не отрываясь. На лицо ползет улыбка. Он разворачивается полностью, вешаясь на шею к Данилу, и дарит ему дерзкую ухмылку. Текила бьёт в голову.       – Он здесь, — тянет Андрей, — так что поцелуй меня так, чтобы до этого придурка дошло, что он потерял.       Данил улыбается, даже не бросая в ту сторону взгляд. Улыбается и целует его так, что у Андрея подкашиваются ноги.       «Каждый раз, когда ты целуешь кого-то другого, я хочу, чтобы ты меня чувствовал. Каждый раз, когда ты танцуешь с кем-то другим, я хочу, чтобы ты меня чувствовал», – поёт Селена Гомес, но Андрей не чувствует никого, кроме Данила, его горячих рук, бананового бальзама для губ и лёгкого запаха марихуаны.       Настя упоминала, что пригласила свою девушку и сказала ей, что она может привести друга. Андрей просто не придал значения тому, что девушка Насти – его сестра.       И нахуй надо придавать этому значения.       Нихуя, блять, не имеет значения, когда Данил, бог самокруток из капусты, целует его вот так.