Поэтесса и гражданка

      В семействе Коровиных Авдотья служила шестнадцатый год.       Поступив сюда ещё девочкой на побегушках, она вынянчила младшую барышню Анну Александровну. Ныне та училась в старшем классе гимназии и приезжала только на вакации. Сама Авдотья так и не вышла замуж, содержа старую матушку.       

***

      Смех стоял всю анфиладу. И без того белевшая, она темнела зеркалами в резных дубовых рамах и низкими пузатыми тумбами, уставленными фарфором.       Авдотья мела пол, утирая лоб и свистяще вздыхая. Так уж барышни хохочут, весь дом ярче делается, шумнее, веселее. Бывало, пройдёшь раньше вдоль зеркала, глянешь в муть его, плюнешь да дальше пойдёшь, работой побитая. А теперь хоть с ведром идёшь, всё же глянешься, сама себе усмехнёшься, прищуришься, точно маточка-барышня, и под громкий окрик барыни со смехом бросишься.       Авдотья мела паркет, улыбаясь и к себе прислушиваясь. Хорошо всё же, что барышня приехала! Так в тело и теплилось блаженство окаянное…       Она волосы сдула со лба, мигнула и повела плечами, когда услышала, что не смеются больше барышни, топоточек резвенький слышится только.       Дверь открылась, и Аннушка, задыхаясь и белая, выбежала, оглянулась и бросилась мимо неё по анфиладе и припустила вверх по лестнице.       Авдотья разогнулась, тяжело вздохнула, сплюнула и хлестнула тряпкой об ладонь, вытирая руки. Поссорились поди сестрицы. А Софья Александровна не шла, тишина стояла в комнате, как свечка, ясная. Авдотья ухнула, положила веник в воду, крепче перехватила ведро и на цыпочках подошла к дверям, чуть выглядывая.       Софья Александровна лежала на кушетке и, положа ноги в узких туфлях на подушку, читала.       — Случилось что, Авдотья?       — Да уж сестрица ваша такого стрекоча дала, — чуть слышно пробормотала Авдотья.       — Вздор! Мы с ней друг друга не поняли, а впрочем… Поговорим с ней как есть. Позднее,       — косо глянув на книгу и перелистывая страницу, усмехнулась Софья Александровна.       — Воля ваша, барышня.       Та тихо рассмеялась.       Авдотья пошла анфиладою. Остановясь у широкого эркерного окна, она взглянула и на пыльную лестницу, поднимающуюся на чердак.       Как же она маточку-барышню одну там оставит да ещё и в слезах? Она ведь её ещё малюткою в рубашечке знавала, а теперь что, бросить? Авдотья оглянулась с опаскою, не идёт ли кто, поставила ведро в тёмный угол под тряпку и тихонько поднялась, чувствуя, как всё теплеет лицо и слёзы на глаза наворачиваются.       На чердаке, между бледно голубевших теней, нашлась и барышня. В углу, тоненькая, с толстою русой косой и в красной блузе, распластав вдоль узких туфелек юбку. Марьяша постыдилось было, что барышню потревожила и побоялась. Всё ж больно в чужую душу соваться, как бы самой не опалиться.       — Уж не плачете, барышня? — хрипло спросила Авдотья, садясь на пол рядом и протягивая ноги в крупных башмаках.       Аннушка взглянула на неё голубыми глазами, слегка ещё мутными, и дёрнула головою.       — Всё хорошо, Авдотья! Тебе не надо было ко мне идти.       — Да уж я за вас так перепугалась, болезная вы моя, что и думать не могла вас тут оставить, — Авдотья потупила взор и улыбнулась слегка, запрокидывая голову. — Сердце болит на вас глядучи. Уж какие вы барышни были, а она, горемычная, уж за книгу взялась! И минуточки не обождала, Софья наша Александровна… Аннушка шумно вздохнула и, потупя взгляд, замигала.       — Я понимаю, Авдотьюшка… Да сердце болит Софьины слова слушать!       — Ужели Софья Александровна сквернословить стали?       — Господь с тобою! — рассмеялась Аннушка и зарумянилась легонько. У Авдотьи отлегло от сердца, да и сама она улыбнулась, глаза прикрывая.       — Уж, барышня, маменька скоро от обедни вернуться… Нехорошо будет, если они про вас с сестрицею прознают.       Аннушка рассмеялась и пожевала губами.       — Я поговорю с Софьей… Да, сейчас и поговорю, — и, встав быстро, отряхнула подол и откинула косу на спину. Грудь у ней приподнялась и застыла. Аннушка повернулась к Авдотье и вздохнула, собираясь было говорить.       — Побегайте, барышня, побегайте, на смотрите на меня, старую…       Мелькнув красною блузкою, Аннушка сбежала вниз.       За обедом Авдотья прислуживала господам.       — Ты, Александр Васильевич, раз бы со мною в церковь съездил, а то глядишь забудешь, с какой стороны к аналою подходить.       — Верушка, дела!       — Да какие у тебя, лиходея, дела могут быть? Ах, ma cher, не слушайте нас, кушайте, супчик вкусный, первого сорту, Авдотья стряпала. — Авдотья видела в щель, как барыня встряхнула рукою в синем рукаве с рюшами и повернулась опять маленькою чёрною головой.       — Недоимки требую! С осени денег не дают, обещания вперёд… Думал я, мирно мы с ними дело решим, а не хотят они, супостаты, мирно. Исправника звать буду… Кирилл Федотович мигом взыщет.       — В кои-то веки ты взялся за дело, Александр Васильевич! Что с тобою, Аннушка? Лица на тебе нет!       — Всё хорошо, маменька, голова только тяжёлая…       — И правильно, будет тяжёлая, когда ты столько в гимназии учишься! В наше время барышни только на французском говаривали да танцевали превосходно. Правду я говорю, Александр Васильевич?       — Несомненно, Верушка! М-м, несомненно! Мы с вашей маменькою на балу познакомились. Так и вижу, стоит такая тоненькая чернявенькая барышня и кадрили записывает. Дай, думаю, и я подойду! Подошёл, обворожил, в дом стал вхож, а там уж и помолвка…       — Всё-то он помнит, лиходей! — барыня глухо рассмеялась. — Поди, ангел мой, отдохни после обеда. Приляг с книгою, вышивку возьми, на двор выйди.       — Правильное дело!       — Ах, маменька, мне в самом деле тошно… Можно я пойду, папенька?       — Иди, Аннушка, ты и в самом деле бледна сегодня… Да и эта блуза тебе не к лицу, перемени её на что-нибудь… Полегче.       — Конечно, папенька!       Зазвучал поцелуй, послышались бормотания Веры Дмитриевны, и защёлкали по паркету Аннушкины каблучки.       — Авдотья! Авдотья, забери прибор Анны Александровны!       Авдотья, гремя подносом, поставила на него тарелку жирных щей.       — Авдотья, подай ещё наливочки рябиновой да похолодней!       — Слушаюсь, барин, — широко улыбнулась Авдотья и посмурнела, услышав недовольный вздох барыни.       Когда Авдотья вернулась в столовую, барин разговаривал с Софьей Александровой, широко улыбавшейся и отставившей прибор.       Она поставила наливочку и подала барину рюмку. Он кивнул, не глядя на неё, и продолжил тормошить телятину, приоткрывая рот и щёлкая пальцами при словах дочери.       — И когда же тебя напечатают, душа моя?       — Ну я же говорила, батюшка! Обещались поместить в январский же номер.       — И цензура пропустила?       — Ох, батюшка, конечно же! Я ни какая-то нигилистка в самом деле. Барин рассмеялся. Авдотья низко поклонилась и вышла в смежную комнату, желая подслушать разговор.       — Я, право, утомилась от ваших разговоров, Александр Васильевич! Софьюшка, ma cner, будь осторожна в связях с этими издателями… Ты же помнишь, издатель Достоевский — бывший каторжанин!       — Конечно, я помню, маменька!       — Ну, Верушка!       — Ах, Александр Васильевич!              Авдотья спала на топчане в кухне и через сон слышала тихие шаркающие шаги и кашель.       Верно, баринов камердинер Николашка полакомиться зашёл остатками с барского стола… Подниматься бы надо, самовар ставить. Александр Васильевич рано встают. Очень уж они благодарят её, так и сыплют словами, когда она в кабинет чай принесёт.       — Э, Авдотья! Подымайся! Разлепляй зенки, родимая!       Авдотья с вздохом приоткрыла глаза, желая отходить негодника.       — Лукьян Алексе-евич, фу-у… — Кутаясь в шубейку, она села и сильно прищуренными глазами уставилась на него. — Барин, что ли, проснулись?       — Барышня Анна Александровна пропали! — воскликнул тот и выпучил глаза.       — Чего ты говоришь такое? Куда ж наша барышня-маточка пойдут…       — А вот ушли-с! — У него задрожали губы, и он растёр морщинистые щёки.       — Не шутишь, что ли…       Авдотья едва смогла вздохнуть и, уставясь на него, потупила взгляд. Куда их барышне-матушке пойти… Вчера такая замученная была. Уж не руки лм на себя наложила, голубонька!       — Не приведи господи!              Авдотья, взгляд на господ боясь поднять, бросилась со всеми искать барышню. У ней в шкафу не хватало красного салопа из овчинки, тёплой юбки и шерстяного чёрного платка.       — Ушла! — в слезах крикнула Вера Дмитриевна и встряхнула брошенным на кровать платьем.       — Да не денутся никуда наша Анна Александровна! — густо красная, шепнула Авдотья и всё же тихо вздохнула, ёжась.       — Это всё её учения! Не пущу я её больше в гимназию, при себе оставлю, негодницу!       — Верушка, успокойся! — задыхающимся голосом говорил барин.       — Александр Васильевич, подите распорядиться о поисках. Отправьте кого-нибудь в деревню.       — Уж всё сделано, Верушка! Я велел запрягать лошадь, поеду сам её искать!       Вера Дмитриевна задрожала, сжала губы и вышла, хлопнув дверьми. Авдотья прислушивалась, боясь, как бы барыня не вернулась, и кутаясь в платок.       — Авдотьюшка, — барин стал теребить рукав халата, — подите в деревню, спросите… Вы же тамошняя, спросите, кого надо…       — Ба-арин… — Авдотья поклонилась, натянула на плечи платок и вышла.       Уж какую сцену матушка барышне сделает, не приведи господи, изведёт совсем.              Красновка раньше была деревней Александра Васильевича.       Душой незлобивый, он прежде и не помнил о недоимках.       Шесть лет тому назад не уродился хлеб. Барин громко объявил всем, что едет сам осмотреть всё, и приехал. Только вместо осмотров он помялся возле дрожек, ссутулился, покраснел, закашлялся и пошёл к старосте, встретившему его богатым столом. Он отобедал, слушая старостовы донесения о взимании недоимок с крестьян, улыбнулся дрожаще и сказал, что платить не нужно.       Теперь же, измученный остротами Веры Дмитриевны, он взимал их вместе с исправником.              Авдотья всю дорогу кричала Аннушку и каждый раз прислушивалась, боясь и ступить по снегу, не зазвенит ли где-нибудь голосок.       Но нет, всё было тихо. Смолистое небо голубело на востоке, вызолачиваясь белым пятном над лесом. Чернелись ели сухими ветками во мху, тёплыми комками срывались ввысь воробьи.       Авдотья всё сильнее краснела, и мерещилась ей барышня яркою тенью перед глазами.              — Панкрат! — И, задыхаясь, пошла к нему по снегу.       — Здравствуй, Авдотьюшка! Случилось что? С барином? — он наклонил голову к её лицу и протянул руки, поддерживая.       Авдотья мотнула головою, выдохнула, подняла глаза, захрипела слегка и сказала чуть слышно:       — Барышня Анна Александровна пропали.       Он свистяще выдохнул.       Помолчали.       — Погодь, погодь, Авдотьюшка… Уж не ваша барышня такая тоненькая, тёмненькая, в красном таком?       Авдотья порывисто вздохнула и уставилась на него, кивая.       — Наша барышня.       — Фу-у…       — Да откуда ты знаешь, говори!       — Утром сегодня я да Ермолай пошли в лес, а там, на опушке, ну, под елями, сидит какая замёрзшая барышня… Мы испужались, насилу её к Серафимовичу утащили. Поди к нему, Авдотья. Твоя ж барышня, не наша!       Авдотья низко поклонилась и под его взглядом пошла в старостову избу.              — Входи, Авдотья, — Серафимович наклонил голову, стриженную под горшок, и впустил в тёмную избу.       В углу, на лавке возле печи, укрытая белым стёганым одеялом, лежала Аннушка.       Авдотья всплеснула руками и расплакалась.       — Нашли мы её, любезную, — тише скрипя сапогами, он обошёл стол, — у деревни. К нам она, видать, шла, да не дошла, горемычная.       — Да уж что её у вас понадобилось?       — А мне почём знать? Да хоть бы к полюбовнику шла.       — Да к какому полюбовнику? Барская дочь.       — Точно у бар полюбовников не бывает! Мы её с Ариной оттёрли, чаем напоили да спать уложили.       — Мы с нею пойдём. Уж и так барыня… Волнуются.       Авдотья встала и низко ему поклонилась, шатнувшись. Серафимович тряхнул рукою и оперся локтём на стол, дыша свистяще. Она подошла к лавке, присела около, сморгнула слёзы и потрясла Аннушку за плечо.       — Просыпайтесь, барышня!       — Авдотья… — шепнула Аннушка и прищурилась, оглядываясь.       — Напугали вы нас, барышня. У маменьки припадок не ровён час будет. Пойдёмте, маточка…              — Кланяемся тебе, Андрей Серафимович, — шепнула Авдотья и перекрестилась, глядя на образ.       — Спасибо, Андрей Серафимович, — чуть слышно шепнула Аннушка и поглядела исподлобья.       — Будет, барышня!       — А всё же спасибо, Андрей Серафимович… — Староста улыбнулся широко.       Авдотья шла за Аннушкою, боясь глаз отвести. Как бы не бросилась куда. Но та шла тихо, наклоня голову.       — И чего же вы, барышня, пугаете нас так? — поёжившись, спросила Авдотья.       Аннушка молчала.       — Знаешь, Авдотья, отец вчера о недоимках сказал… Я как услышала, мне точно холодом сердце взяло. Я не знала, как уснуть. Тошно мне, Авдотьюшка! Да как же это можно, с бедных людей требовать.       Авдотья взглянула на неё исподлобья и вздохнула.       — Что ж делать, барышня.       — Да разве так можно? Освободили, а они всё равно под барином остались!       Аннушка взглянула на неё, раскрасневшись.       — Молодая вы барышня, вот и не понимаете. Всякому своё дело важнее… Да разве бы ваш батюшка свирепствовал так, если бы не разорялся?       — Пускай! Сколько людей бедными живут, а всё же живы… Софья стихи пишет, читать тошно. Розовая дымка, любовь, тьфу на это всё, пропади оно пропадом! — Аннушка встала и сжала ладони на груди.       — Барышня, миленькая, ради вас папенька же старается. Сестрица ваша нежная такая барышня. Дело ли ей о бедствиях наших писать?       — Как ты хладнокровно говоришь об этом, Авдотья! Разве не твоя матушка живёт в подвале барского дома? Не твоего брата в рекруты забрали?       — Всё так, барышня, — чуть слышно сказала Авдотья и отступила.       Аннушка наклонила голову, едва заметно улыбнулась и покраснела.       — Прости меня.       — Да уж за что вас прощать, барышня?       — Я же накричала на тебя.       — Полно вам, Анна Александровна! Ужель я титулованная какая?       — Ты такая же как и я.       — Чудесатости вы всё говорите, барышня.       Аннушка вздохнула и скорее пошла к усадьбе, уже желтевшей стенами за елями.              Авдотья тёрла фарфор и слышала через приоткрытую дверь, как господа говорили с барышней. Чуть звук громче раздавался, она останавливалась, переводила дух и старалась уловить, что скажет барыня.       Вера Дмитриевна плакала, причитала и взвизгивала.       — Да куда ты, глупая, ушла? Умнее есть тебя люди, понимает, что недоимки требовать надо, не то распустишь их, а там и усадьбе конец, всех нас вилами заколют и тебя первую!       — Вы не понимаете, маменька…       — Уж что-то понимаю, побольше тебя прожила! Александр Васильевич, скажи ей, что она больше не поедет в гимназию!       — Ну, Верушка, не надо так строго…       — Ты прекословить мне вздумал?       — Маменька, я не оставлю гимназию.       — Молчи!       — Я не оставлю гимназию, маменька!       — Что вы все мне прекословить вздумали?       — Верушка, ты, право, слишком категорична. Аннушка ещё слишком юна, чтобы понимать жизнь, а ты вместо того чтобы объяснить, кричишь на неё… Объясни, растолкуй.       — Не о чем тут толковать! Молчи, Анна! Иди в спальную!       — Анннушка, Авдотья подаст тебе обед в комнату. Авдотья!       Авдотья вошла и, боясь взглянуть на господ, низко поклонилась.       — Подай Анне Александровне обед в комнату!       — Сию минуту-с, барин. Сами не изволите?       — Нет, благодарю.              Авдотья жалела барышню и тайком подавала ей побольше вареньица и сахарку, чтоб облегчить ей домашний арест. В детстве Аннушка была большой сластёной и часто прибегала к ней за яблочками или за чем ещё повкусней.       У ней сердце сжималось, когда она замечала, как ест барышня. Бледная вся, точно неволит себя, не глядя прибором шевелит и чуть слышно благодарит.       — Вы уж, барышня, не горюньтесь… Поедете в гимназию, матушка у вас отходчивая, в уездном городе вам никто и слова не скажет.       — Авдотья, милая, не приноси мне больше скоромного.       — Да уж как, барышня? Пост ведь минул, а вам надобно хорошо кушать, бледненькая вы такая.       — Не надо, Авдотья, спасибо. Я всё время здесь, не утомляюсь.       — Да уж как скажете, барышня, — покачала Авдотья головою. Она глянула исподлобья на Аннушку, примечая, как у неё горят глаза.              Раз вечером, за три дня до конца Аннушкиной вакации, Авдотья несла ей ужин и сама взглянуть не могла на разваренный горох и постный хлеб. Беда ей, раз барышню хорошо накормить не может! И как такое в скоромные дни есть можно?       Она уж подошла к двери и остановилась, готовая постучать, когда услышала шажки и тихий ломкий голос барышни, твердящей:       — Не будет гражданин достойный       К отчизне холоден душой,       Ему нет горше укоризны…       Иди в огонь за честь отчизны,       За убежденье, за любовь…       Авдотья поморщилась и постучалась.       Тут же смолк голос, послышались быстрые шажки.       — Входи, Авдотья, — выдохнула Аннушка.       — Добрый вечер, барышня. Кушанье вам принесла, — глубоко и вздыхая и улыбаясь, она поставила поднос на трюмо.       — Спасибо, Авдотья.       Барышня села и, легко расставив приборы, взялась за горох. Авдотья вздохнула. Как мученица ведь! И негромко спросила, краснея:       — Вы тут, барышня, что-то уж очень складное говорили… И мудрёное.       Аннушка повернулась к ней головою и улыбнулась.       — Это был Некрасов. У него много стихов хороших. Хочешь, прочту?       — Да уж не надо, барышня. Я так, слух балую, ни слова ведь не понимаю.       — Он много пишет о крестьянах.       Авдотья несмело усмехнулась:       — Чудной какой барин. Уж не издатель ли?       — Издатель. А ты откуда знаешь, Авдотья?       — Да уж ваша матушка, когда говорит, что человек чудаковатый, так и прибавит завсегда, что издатель. Я и знать не знаю, что такое мудрёное это за слова… Не писарь?       — Конечно, нет, Авдотья! Некрасов издаёт журнал в Петербурге, там самые лучшие люди печатаются.       — Добре… Ну, кушайте, — кивая на тарелку, шепнула Авдотья и улыбнулась.       Хмурясь, Аннушка жевала горох.       — Авдотья, а почему ты не выйдешь замуж?       — Старая я уже, барышня! — засмеялась она.       — Тебе ведь двадцать девять!       — Старая я первый раз под венец идти. Если бы ещё вдовою была, подумали бы. А так думают, раз не взяли, то и нам не след, урод какой.       — Ты не урод, Авдотьюшка!       — Кому вы это объясните, барышня? Да и матушку мне свою кормить надо. Она глубокая старуха, работать не может.       — Эх, Авдотья… — вздохнула Аннушка и склонила голову набок, мешая овощи.              Подошла к концу Аннушкина вакация. Вечером Авдотья прислуживала за столом и, оглядывая господ, боялась, как бы барыня не сделала опять сцену.       Подав им простокваши и творога полные тарелки, она вышла в смежную комнату и прислушалась, как они зазвенели ложками.       — Аннушка, сядь ровней, пожалуйста. — Отодвинулся стол, кто-то шумно вздохнул. Опять заскрипели ножки стола.       — Аннушка, — заговорила барыня, — мы поговорили с твоим отцом и решили, что позволим тебе вернуться в гимназию. Однако ты должна нам пообещать, душа моя, что сделаешь так, как мы тебе скажем. Мы твои родители, люди пожившие, и в некоторых вещах разбираемся лучше, чем ты…       — Верушка.       — Да, Александр Васильевич, слышу тебя… Мы с твоим отцом, Аннушка, решили, что тебе следует переехать на другую квартиру. Лидия Васильевна, конечно, уважаемая дама со всеми добродетелями, но позволь, слишком уж мягкая… Капитолина Борисовна прежде преподавала в гимназии. Мы напишем ей письмо и отправим с тобою. По приезде в город езжай сразу к ней, а платья заберёшь после.       — Я полностью согласен с твоей матушкой, Анна. Твой поступок можно оправдать твоей юностью, впечатлительностью, но позволь, это всё же слишком.       — Я вас поняла, маменька, папенька.       — Славно! Верушка, тебе не кажется, что слишком сладко?       — Позволь, я ещё не пробовала… В самом деле сладко, Александр Васильевич.              Барышни ушли в спальные, а господа всё сидели за вишнёвой наливочкой и неслышно перешёптывались, смеясь.       Авдотья забирала прибор барыни, когда та повернулась к ней головою и прищурилась.       — Авдотья, матушка твоя ведь в городе живёт?       — Точно так, барыня.       — Ты не хочешь с нею повидаться?       Авдотья глубоко вдохнула и поникла, хмурясь.       — Вижу, что хотела бы. Авдотья, завтра ты поедешь с Анной Александровной и довезёшь её до дома Сумароковых по Басманной. Смотри за ней, чтобы она никуда не сбежала, переговори с хозяйкою.       — Слушаюсь, барыня.       — Иди, Авдотья, и не клади в творог так много сахара больше!       — Конечно, барыня.              Утром забелелись низкие рассеянные облака. За ними темнело в зеленоватым тенях солнце, мелькало и заново пропадало.       — Клади! — кричал Лукьян Алексеевич, взмахивая руками, на камердинера Николашку.       Кофр рухнул в телегу, взметнув сухую солому.       — Ух, Авдотьюшка, — сказал Николашка, утирая красное лицо варежкой, — давно я так не трудился!       — Трудился бы ты, ленивец! Ирод ты, на господские деньги ешь, а всё остальные время спишь! Гнать бы тебя отсюда горящими метёлками!       — Лукьян Алексеевич!       — Пойди прочь, лукавый! — И, сам сгорбясь, мажордом с кашленьем пошёл в дом.       — Везёт тебе, Авдотья Федотовна, в город поедешь! А мы в этой глуши беспросветной чахнем.       Авдотья улыбнулась, наклонила голову.       — Я думаю, расчёт получить! Возьму свою волюшку-вольную да и отправлюсь в Петербург. Там стоящий камердинер всегда нужен.       — Ты и стоящий камердинер? И не стыдно тебе, лукавому, говорить такое! — Авдотья со смехом взглянула на мявшегося позади них мажордма и на выпучившего глаза Николашку. — Пошёл бы барыне помог!       — Эх! Женился бы я на тебе, Авдотьюшка, если бы не служба моя!       — Смотри, Авдотья, — погрозил ей пальцем Лукьян Алексеевич.       Авдотья взглянула на него, улыбнулась и потупила взгляд.       Вскоре вышла Аннушка, прижимающая к себе холщёвую толстую суму, и села на телегу. Следом вышла барыня, прищурившись, пересчитала поклажу и перекрестила дочь, низко наклонившую голову.       — Чти учителей своих, Анна, будь благонравна, не забывай молиться. — Вера Дмитриевна кивнула ей и ещё раз перекрестила.       Александр Васильевич благословил её и сказал Авдотье, что доверяет ей самое дорогое.       — Ты, Авдотья, береги её, как крест свой, — сказал он строго и тише прибавил: — Я бы не волновался, если бы не её побег.       — Всё сделаю, барин, — она низко поклонилась.       Софья Александровна обняла сестру, поцеловала её в лоб и погладила по голове, повязанной шерстяным платком.       — Ну, пора! С богом! — сказал Александр Васильевич и ещё раз перекрестил дочь дрожащею рукой.       Авдотья села на телегу и со вздохом взглянула на усадьбу, всё мельчавшую.       — Авдотья, — шепнула Аннушка чуть слышно и посмотрела на неё.       — Маточка-барышня, да вы никак плачете! — На худом лице белелись две полосы. Авдотье охнула.       — Всё хорошо, в самом деле.       — Я тоже тосковать буду. Да что я, ужель я чувствительная какая, да и вернусь я завтра, а вы-то, барышня, надолго едете!       — Я не буду скучать, — сказала чуть слышно Аннушка.       — Господь с вами, барышня!       — Была бы моя воля, я бы не вернулась домой.       — Молчите, барышня, не гневите господа! Об отце и матери такое говорить — грех!       Аннушка выпрямилась и надула грудь, быстро говоря:       — Тошно мне дома, Авдотья! Не могу я там, душит, — она прижала руку к шее и дёрнула плечами. — Только о наливочке и говорят, Софья, кроме книг, ничего не видит! А я людей видеть хочу, понимаешь, Авдотья!       — Понимаю я вас, барышня, — она не поднимала взгляд, пока не услышала тихий плач. — Анна Александровна, да что с вами?       Аннушка не ответила, поёжилась и крепче обхватила свою суму, пряча в неё лицо.              Авдотья и не знала, что ей думать.       Всю дорогу барышня проплакала, изредка успокаиваясь и глядя на мелькавшие берёзки.       Уж жалела она, что согласилась поехать с ней. Страшно, как бы и не обидеть словом, и приласкать всё-таки. Думала она опять с барышнею поговорить, да боязно: а как ещё сильнее расплачется и кричать начнёт?       Так они и ехали до уездного города.       Низко стелился дым, сдуваемый с крыш. По узким улицам, в слободе не мощённым, они проехали быстро и въехали в парадную часть. Тут уж расхаживали громкоголосые коробейники, кланяясь всем, в зелёных шерстяных зипунах, с нестриженными русыми головами. Мелькали огнём дрожки с разряженными в бархат и куницу барынями, чернелись длинные цилиндры. Авдотья всё время оглядывалась и, выпучив глаза, не могла перевести дух.       — Куда, Авдотья? — повернулся к ней кучер.       — К дому Сумароковых, — шепнула она чуть слышно и ахнула, увидев деревянный дом в три этажа с выкрашенными белой краской наличниками.       — Давно ты в городе не была, Авдотьюшка, — усмехнулся кучер, мельком оглянувшись.       Они проехали через шумные улицы и остановились возле двухэтажного дома с длинным крыльцом.       — Э, сюда-а будет! — И кучер хлестнул напоследок лошадёнку.       Авдотья спрыгнула и стукнула сапогами по утоптанному снегу.       — Пойдёмте, барышня, — и протянула ей руку.       — Спасибо, Авдотья, я сама, — сказала Аннушка и спрыгнула. — Иван, подождите нас, прошу вас, — она улыбнулась и легонько пожала плечами.       — Э, известное дело, барышня! — сказал Иван и пошёл по двору, насвистывая.       Авдотья поднялась по лестнице следом за барышнею. Ей всё ещё слышался шум трещавших по снегу колёс и крики извозчика, точно глаза она прикроет и он на неё налетит.       Аннушка дёрнула кольцо. Авдотья встала у неё за спиною и подняла голову, приглядываясь даже к набухшим доскам сверху и к пузатым воробьям на деревьях.       — Кого вам угодно, барышня? — Авдотья вздрогнула, взглянула на кутающуюся в платок девушку и низко поклонилась.       — Я к Капитолине Борисовне с письмом от матушки.       — В жилички? Пойдёмте, я доложу о вас Капитолине Борисовне. — Девушка ввела их в сени и помогла Аннушке размотать покрытую инеем шаль на голове.       Аннушка без шали оказалась румыною, с опухшим носом и с кудрявыми от поту волосами.       Авдотья сняла шубейку и положила её на скамью, оглядываясь прищуренными глазами.       — Садитесь, барышня, — кивнула Авдотья, — Капитолина Борисовна могут быть заняты.       Аннушка села и вздохнула.       — Вовсе нет! Барыня всегда откладывает дела, когда к ней идут жилички.       Капитолина Борисовна, сухонькая старушка с буклями, убранными под пышный чепец, приняла их тут же и позвала в столовую, где попотчевала чаем и расспросила Аннушку о родителях. Аннушка тихо и нетвёрдо ответила ей обо всём, и только Авдотья заметила острый взгляд прищуренных глаз и взглянула тут же на барышню свою, жадно кутающуюся в шаль.              Аннушку поселили в узенькую комнату в верхнем этаже. Из окна, забелённая берёзами, боком виднелась церковь.       Авдотья прошлась по комнате, заглянула под кровать и убедилась, что там чисто, а после попробовала половицы на скрип каблуком.       — Ну, славная у вас спаленка, Анна Александровна! — И позвала Ивана, с грудными вздохами втащившего кофр.       — Позволите отлучиться, Анна Александровна? — вытерев лоб, спросил он.       — Конечно, идите, Иван, — сказала Аннушка и наклонила голову с тихою улыбкой.       — Благодарствуем, барышня! — он низко поклонился и вышел.       Авдотья с тяжестью в теле присела около кофра и принялась развязывать верёвки на нём.       — Что ты, Авдотья, оставь!       — Да что вы такое говорите, барышня, как оставить-то?       — Оставь! Право, он мне не нужен. Потом разберу. Ты устала с дороги, пойди отдохни, — сказала Аннушка и присела на стул, взявшись за его спинку.              Матушка Авдотьи жила по Большой Башмачной.       Небо чернелось, белели под ним снежные крыши с редкими острыми сосульками, не сбитыми дворником. Светлела вдали снегом смоченная каменная галерея.       Авдотья, обойдя каменный дым с тяжёлою нависшею крышею, прошла по грязи и рыхлому снегу двора и спустилась в подвал.       Она уж и отвыкла, что тут и свечки никогда не горит. Ёжась, она потёрла губу и шагнула по маслянистому гладкому полу. На ощупь найдя дверь, Авдотья толкнула её и втянула промёрзлый душный воздух.       — А вы слыхали, Нина Афанасьевна, что случилось в Росторгуевке?       — Не слыхивала, голубчик.       — Говорят, там жандармы арестовали целую артель нигилистов.       — Господь с вами, Герасим Никитич!       — Правду говорю, Нина Афанасьевна!       — Да уж разве я не знаю, что вы мне лгать не станете, — тихонько рассмеялась матушка, и рядом с нею фыркнул какой-то рабочий. — Авдотьюшка!       Авдотья не успела вздохнуть, когда почувствовала на своей щеке морщинистую, сухую, материну.       Когда объятия закончились, матушка со всхлипываниями усадила её за стол рядом с собою и придвинула сколотый стакан, наполовину уже пустой.       — Авдотьюшка, — прикрывая рот рукой, тихо смеялась матушка.       Авдотья тупила взгляд.       — Уж думала умру, не повидаюсь с тобою, а ты сама приехала… — Нина Афанасьевна всхлипнула громче.       Рабочий оказался мастером с бумагопрядильного завода, находящегося в их уезде. Матушку он знал с детских лет, когда она, бывши ещё крепостной, ласкала его, сироту, и помогала иногда уже после эмансипации.       В этот вечер он принёс связку румяных толстых баранок и чаю. Они растопили визжащий самовар. Герасим Никитич, не поднимавший головы от сколотого стакана с чаем, оказался хорошим рассказчиком и прочёл им отрывок из Некрасова:       Но… брат мой! кто бы ни был ты,       Не верь сей логике презренной!       Страшись их участь разделить,       Богатых словом, делом бедных,       И не иди во стан безвредных,       Когда полезным можешь быть!       Не может сын глядеть спокойно       На горе матери родной,       Не будет гражданин достойный       К отчизне холоден душой,       Ему нет горше укоризны…       Матушка долго удивлялась, откуда он, простой человек, знает такие поэтические красоты.       В двенадцатом часу Авдотья стала собираться в дом Сумароковых и Герасим Никитич заторопился к себе в казармы.       Авдотья поцеловала материну руку, низко поклонилась и вышла на улицу. Он пошёл за нею, изредка кашляя и чаще ахая. Потом уже они повернули в разные стороны в узком переулке перед Басманной.       Его силуэт в мятом картузе светлел ещё долго в конце дороги.       Авдотья, оставшись одна и в тишине, перевела дух. Так и чудился ещё ей рядом Герасим Никитич, глядящий без отрыву. Лиходей он всё же!       Она сплюнула и потихоньку прошла чёрным ходом.              Без Аннушки в поместье стало тихо и пусто.       Авдотья, прислуживая за тихим пустым столом, отмечала иногда, как Софья Александровна часто дуются и капризничают.       Лукьян Алексеевич сказывал раз вечером за самоваром, что из уездного города приезжал исправник и был в деревне, после чего все недоимки разом выплатили.       Авдотья сходила при случае к Серафимовичу и узнала, что Антиповы разорены и пошли за кусочками в соседнюю деревню.       И так душу вдруг стеснило, обхватило голову, как больной, холодной грязный тряпкой.       Авдотья задумалась о том, что требовать недоимки таким образом в самом деле бесчестно. Всё чаще она вспоминала, что за стихотворение твердила Аннушка и рабочий Герасим, с большими сияющими глазами. Уж на что барин этот издатель, а почувствовать так смог!              — Слышала ты, Верушка, что у нас на фабрике пропагандиста взяли? — встряхнув хрустящею газетою, барин опять принялся читать.       — Нн слыхивала, Александр Васильевич.       — Их сейчас везде берут. Герасим Никитин Орлов, мастер второго разряду.       Авдотья, прислуживавшая за столом, вдохнула и краем глаза взглянула на барина, забирая прибор Софьи Александровны.       Герасим Никитич…       — И правильно сделали, — высоко подняла голову Вера Дмитриевна.       — Я согласна с вами, маменька, — тихо улыбнулась Софья Александровна.       — Мастер второго разряду, а всё туда же, лиходей, супротив бар!       — Авдотьюшка, подай нам ещё буженинки… Право, Верушка, душит, жить страшно, когда такое случается…       — И не говори, Александр Васильевич!              Авдотья внесла в кухню тарелки с остатками буженины, отдала их девочке-судомойке, а сама принялась месить тесто для рыбников, бариновых любимых.       Катая по муке тугой ком, она всхлипнула вдруг и уставилась на судомойку, плещущую кастрюли в тазу. Слава богу, та не услышала. Авдотья вздохнула, вытерла рукавом лицо, закрыла глаза ладонью и тихо заплакала.       Господи, за что Герасиму Никитичу такое испытание… Она злобы не чувствовала к нему никакой. Такой ведь обходительный, не мужик совсем, точно барин.       — Авдотья Федотовна, — тихо позвала её судомойка и тронула за руки.       — Поди, Лиза, — прохрипела она, — вымой ещё тарелки из-под буженины и перемой вилки. Они у тебя всегда как в жир окунутые.       — Да вы ведь плачете, Авдотья Федотовна!       — Поди, шалунья!       Лиза повернулась спиною и села опять около таза, засуча рукава и скрипя тряпкою.              В воскресенье Авдотья попросила отпустить её к матушке, будто бы приславшей с молочником записку о нездоровье, и поехала в полицейское управление.       Городовой не желал допускать её даже до исправника, пока Авдотья не крикнула, что она невеста в конце концов!       Городовой ссутулился и доложил о ней исправнику. Тот просил принять.       — И что ж ты, Авдотья Федотовна, давно с ним помолвлена? — спрашивал он, кушая чай с рафинадом и глядя на неё, перед ним стоящую.       Авдотья поморщилкась и наклонила голову.       Исправник вздохнул:       — Давно женихаетесь, говорю!       — Как я барышню мою привезла, так и условились…       — Господа знают?       — Никак нет, ваше высокоблагородие.       — Дела-с! Встретиться с ним, значит, хочешь? Ну, воспрещать не буду, пусть перед невестою отчёт держит. Ты уж ему там, Авдотья Федотовна, попеняй, что, мол, себя погубил и меня хочешь. Авось, что в его душу окаянную войдёт, так он и расскажет чего. Ну, иди, голубушка!       — Благодарствуем, ваше высокоблагородие! — она поклонилась.              Герасим Никитич в синей косоворотке сидел на скамье и кутался в измятый пиджак.       — Авдотья Федотовна! — встал он сразу, как только её увидел.       Авдотья оглянулась на городового, взглянула на Герасима Никитича и подошла к нему.       — Скажите мне прямо, Герасим Никитич, вы верите в успех своего дела? Верите, что должно трудиться на благо?       — Верю, Авдотья Федотовна, — потупил он взгляд.       — Вы верите, что любой так сможет?       — Коли всей душой поверует, так завсегда сможет…       Она порывисто вздохнула и всхлипнула.       — Авдотья Федотовна, — он уставился на неё во все глаза. — Да что ж вы плачете?       — Жаль мне вас, Герасим Никитич.       — Да разве я из жалости… Да разве я затем это всё делал, чтобы меня жалеть теперь! Я всей душой верю, что хоть немного сделал мир лучше, чище.       — Я… — она взглянула на него большими глазами и шагнула ближе. — Научите и меня!       — Да как я научу вас, Авдотья Федотовна? — заговорил он чуть слышно, то и дело оглядываясь на городового. — Я теперь в неволе да и там, глядишь, нескоро…       — Я женой вашей буду!       — Авдотья Федотовна!       — Я долго думала, Герасим Никитич. Барышня мне моя всё время об том толковала… О том, что полезным надо быть, стишки эти читала… Вы их тоже читали, у матушки. Я думала, превозмогу. А всё же тошно стало так, хоть в воду! Я думала о вас, а когда узнала, что вы в заключении, не могла далеко быть.       — Авдотья Федотовна… Очень ценны для меня ваши слова.       — Так давайте повенчаемся!       — Авдотья Федотовна, я не уверен…       — А я уверена, Герасим Никитич.