последний день Помпеи

*** Золотом лучи солнца выходят из-за моря, поднимаясь к нежно-розовой дымке рассвета, разливаясь по тихим волнам, белой морской пене, подобно вновь рожденной Афродите. Солнце поднимается ввысь, мягким светом золотого часа освещая оживающий на глазах город. И пекарь, проснувшись, подгоняет заспанного раба к печи. Свет доходит до окраины города, пришла моя пора просыпаться. Моя жизнь – вставать с первыми лучами солнца, пока вельможи и знать спят, видя сны, где им пожимает руку сам сенатор (хотя такие мысли мне не допустимы). Сон, подобно ушедшей ночи, отступает. Гребнем перебираю рыжие пряди волос, волнами спадающие к плечам, заплетаю в незамысловатую прическу. Легкая ткань столы коричневым цветом покрывает щиколотки. Я выхожу в объятый тишиной коридор, босые ступни касаются прохлады мраморного пола; покидаю виллу через ход для прислуги. Я прохожу через разросшийся виноградник, созерцая, как лучи просачиваются сквозь листья, согревая темную землю. Я омываю тело ото сна в прохладе воды все еще пустых терм, хотя рядом снуют рабы селящихся здесь господ. Солнце поднимается все выше, пора будить свою госпожу… Она рассказывает мне о последних новостях в городе, о приготовлениях на сегодня, о постояльцах, снимающих комнаты в ее вилле, о том, как вновь задрожала земля, когда Феликс(раб) подавал ей яства(когда живешь у подножия Везувия, привыкаешь), пока я заплетаю ее темные волосы, вплетая в них золотые ленты, пока натираю ее смуглую кожу маслами, пока надеваю кольца и браслеты на ее пальцы и руки. И мне, как в первый раз, становится жутко, а она смеется, говоря: «За столько лет, сколько я живу здесь, вулкан не пробуждался.»; и заводит тему как скоро будут чествовать Марса… Александра Луция Метелла. Я никем не восхищалась так, как ей. - Я слышала, как ты пела…вчера, - говорит она отдаленно, заставляя что-то внутри меня замереть, будто я помпейский мальчишка, которого поймали на краже хлеба, - это было чарующе, но лучше не совершай такого больше. - Боги прогневаются, госпожа? Прощу прощения, госпожа, это больше не повторится… - я извиняюсь и за свою глупость, и за свою неосведомленность, и на мой неровный акцент налетает ее улыбка, разбивая все мои сомнения и страхи. - Нет, конечно нет, но, это вызовет вопросы, ответы на которые давать не хочется… Как твое имя на родном языке? - Ула, - не без улыбки отвечаю я. - Ула, - она произносит мое имя, поднимая глаза к верху, пока слова на близком мне языке раздаются в отголосках ее памяти, - я помню тот день, когда выкупила тебя; маленькая девочка, с рассеченной от плети бровью, такая хрупкая, но такая бесстрашная, а рыжие волосы горят пламенем, ореолом окружая бледный профиль. Ты стояла непоколебимо… ты мне этим и понравилась… Что значит твое имя? - Драгоценный камень со дна моря, - говорю я, не веря, что меня взяли не из жалости к бедной девчонке. - Ула, - Александра улыбается, - ты послужила за эти годы мне трудолюбием и верой, и я хочу, чтобы сегодня ты сопроводила меня на празднество. Сегодня весь город соберется у амфитеатра. - Но, госпожа! Представления не доступны рабам, а женщинам…- я заметила укоризненный взгляд в мою сторону, - тем более, таким как я! - И все же ты будешь сопровождать меня. А сейчас иди, до полудня у тебя много работы. - Слушаюсь, госпожа, будет сделано, - я выхожу из покоев, полная радости и предвкушения событий вечера. ***

《Смерть всюду. Бог надежно обеспечил нас: Нет никого, кто жизни бы не мог отнять, И никого, кто смерть бы отнял. Луций Анней Сенека.》

Александра всегда говорит истину: у каменных стен амфитеатра собрались почти все горожане. Мы проходим через полукруглые ряды, обращенные к орхестре, пока я завороженно смотрю на массивные арочные своды. Краем глаза я все же не упускаю из виду тогу шафранового оттенка своей владелицы, она чуть тихо, восторженно мне шепчет: «Смотри, там места, у самой орхестры, предназначенные великим сенаторам»… - И все же, греческий театр в разы лучше… - госпожа спешит занять меня разговором, пока занавес не поднялся. - Вы были в Греции? Прошу прощения, я…- смотрю на нее с интересом и восхищением, она смеется над моим глупым и бестактным вопросом, и я опускаю глаза. - Да, я была в Греции, и театр у них и правда хорош. Но Рим… великий город в своем сиянии и великолепии… Другие империи, династии и города падут, но Рим - выстоит, Вечный Город! Мы – рожденные под покровительством Марса и Минервы – по судьбе и сути своей воины, честь - отдать жизнь за Империю! Подобие занавеса поднималось, обнажая сцену, но на миг я взглянула на Александру: темные волосы заплетены, и в лучах солнца, в истинном величии и силе, сверкал ее римский профиль, человека, который предан своей родине и своим идеалам…

《В бессилье кары больше не оттягивай, Всю смерть прими. Как, нерадивый, жизнь влачить Могу я? Сил для новых больше нет злодейств.》

- «Царь Эдип» - греческая трагедия, - пониженным голосом объясняет мне госпожа, а я слушаю и что-то внутри огнем разгорается, - Эдип, после того как сам себя ослепил и по собственной воле удалился в изгнание, побежденный бедствиями, решает наложить на себя руки; однако же, уступая мольбам дочери своей Антигоны, соглашается претерпевать жизнь. - Я слышала, что актеры играют в масках… - я разглядываю актера, разукрашенного гримом, с искусственными волосами и бородой. -Увы, - Александра всплескивает руками, усеянными кольцами, - актер здесь, все равно, что раб, даже хуже. Взялся за роль – изволь выступать с истинным лицом! Актер, трагическим голосом говорит заветные строки, как за спиной его появляется хор: звучит музыка. О, музыка! В жизни я не слышала ничего поистине прекрасней! Хор(хоть и примитивный) повторяет звуки подобно эху, отдающегося от свода амфитеатра, будто проклятие, раздавшееся с небес. Полилась мелодия, которой я прежде не слышала. -О, позвольте задать вопрос, госпожа, что создает такой дивный звук? – спрашиваю я с неким трепетом в душе. Я впервые видела, как музыканты играли. Конечно, на островах, где я росла, мы пели песни и спутником нам была флейта, мы танцевали – и огонь пускался с нами в пляс. Но здесь – необъяснимое словами чувство, возвышенное, подобно пирующим богам на Олимпе. Может, я и правда коснулась чего-то божественного? Александра объясняет, как устроен каждый инструмент, и постановка кажется еще более захватывающей.

《Боли натиск яростный Уйми, дай общим бедам умолить себя И миротворцем к сыновьям приди твоим.》

На сцену вновь входит "Антигона", а Александра хмурит брови: -Вам не нравится, госпожа? – обеспокоенно спрашиваю я. - Нет, но как бы дело не кончилось кровью. Быть актером – обрести себя на вечный позор, тебе не избежать увечий за плохую игру… Трагедия подходит к кульминации, а я, к великому сожалению, чувствую, как подрагивают одинокие камни на выходе из амфитеатра.

《Радуйся Любой отсрочке: в вашей битве лучшее — Быть побежденным.》

Я помню, я смотрела, как Иокаста молит сыновей, но вдруг – толчок и тьма, я помню каменные своды рушились, спадая на людей, помню панику, вселяющую леденящий душу ужас, я помню, как затряслась земля, а дальше – тьма. Насколько часов я канула во мрак? Где Александра, госпожа моя? Я открываю глаза – на губах вкус пепла; а где пели и играли актеры распростерлась трещина, и, о, боги, стало так темно, как будто солнце исчезло навсегда, и больше никогда не разбудит этот город теплым светом. Оглядываюсь по сторонам – вокруг ни единой души, кругом – развалины. Больно, тупой болью отдается в сердце – несколько часов здесь веселились, теперь – это святилище для скорби. Александра, надеюсь вы в порядке, нет… Рядом с собой я вижу множество камней, среди них – ее кисть. Ее, усеянная драгоценными кольцами кисть! На горизонте алеет грозный Везувий… - Вы всегда, говорили, что в критических ситуациях нельзя поддаваться панике и горю. Вы, как всегда, были правы. Благодарю вас. Да хранит вашу душу Плутон, - говорю я, стараясь выравнивать дрожащий от поступающих слез голос. Чувство долга сменяется свободой, и римский орел теперь не так саднит под ребрами; смиренная печаль – тихой радостью. Надежда, маленькая, подобная крохотному огоньку надежда, но способная разжечь настоящее пламя, зарождающаяся в глубинах горем очерченного сердца, - надежда. Высеченной искрой отдается в голове: шанс на спасение есть. Шанс! На спасение! Есть! «Вы, Александра, сказали бы мне бежать, вы бы хотели, чтобы я жила! И последнюю вашу волю я исполню.» Я бегу, мимо проносятся такие знакомые дома и улицы, а теперь они разрушены извергаемыми Вулканом каменными глыбами, черными хлопьями на землю оседает пепел. Я вижу, как некоторые жители в ужасе замирают, не имея возможности уйти, спастись. Стены очередного глиняного дома проламывает выброшенный палящим жерлом булыжник, но чувство, что вместо стены – моя грудная клетка. «Боги оставили нас! Боги спустили с небес проклятие на наши головы! Гневается Великий Вулкан!» Ужас. Отчаяние. Боль. Агония. Все горит в пламени угасающего города. Дома редеют, я почти добралась до окраины города. Пока есть надежда, я иду к ней… Я прошла путь за виноградники, выйдя на холмы, ведущие в совсем другие края… Вдохновенное тепло разливается легкой радостью по телу… ощущение что все ужасы трагедии позади… Внизу, у подножия холмов, бьются волны, окрашенные пламенем извергающего огня. Помпеи горят, обращаясь в пепел, а реки будто налились кровью ни в чем неповинных жителей… Я в последний раз окидываю взглядом город, и отчаяние полностью овладевает мной: к холмам подходит вулканическое облако пепла. Будто мчась на крылатых сандалиях, оно поглощает все за собой, оставляя безжизненную равнину…Мне не спастись. Смерть идет ко мне в объятия. И надежды больше нет… В свои последние минуты жизни я вспоминаю сегодняшний день – мой лучший день. Облако раскаленного пепла идет ко мне, встречая, как старого друга. Я вспоминаю актеров, странный грим на их лицах, улыбку бывшей госпожи, когда я проявляю интерес; я вспоминаю чудесные звуки инструментов – и слезы беззвучно катятся по щекам. Облако ближе, изворачивается клубами. Я помню звуки лиры, как она звучит в дуэте с кифарой, в душе мелодией отдаются песни сиринги. Под звуки гидравлоса отдаются трехстишья хора:

«Смерть всюду. Бог надежно обеспечил нас: Нет никого, кто жизни бы не мог отнять, И никого, кто смерть бы отнял.»

Слезы отдаются улыбкой на губах, сложенных в беззвучной молитве. «Душу свою Плутону вверяю я». Облако накрывает меня, я чувствую, как легкие горят чистым пламенем. «Я возношусь к богам», – и я падаю во мрак.