Сладкий

      

Есть то, что, однажды полюбив, ты продолжаешь любить вечно.

      

И, если ты пытаешься их отпустить они просто, сделав круг, возвращаются обратно к тебе.

      

Они становятся твоей частью или разрушают тебя.

Громкий стук разносится по всей комнате. Болезненный стон очередной раз вышел изо рта Сережи. На голове появится шишка, но Владимира не особо волнует боль парня. Он снова не сдерживаясь прижимает к стенке так, будто хочет, чтобы тот слился с ней. Красными, потрескавшимися, с язвами от болезни и покусанными от нервов губами накрывает другие. Каждый хочет взять инициативу в свои руки, поэтому поцелуй выходит рваный. Ухватив за шею парня, Вова заставляет рот Сергея невольно приоткрыться, языком проникая во внутрь. Он жадно сминает желанные губы, всасывая кайму нижней губы, передними зубами хватаясь за нее. Владимир чувствует под собой легкую дрожь, а короткие вдохи между поцелуями, кажутся той эйфорией, за которой он так гнался, накидавшись кокаином. Оттягивая пухленькую нижнюю губу, прокусывает так, что уже некогда железный привкус стал ощущаться с удвоенной силой. Ранки будут затягиваться очень долго, но разве сейчас это кого-то волнует? Единственное, что заботило его в тот момент — алкогольный вперемешку с терпкими мужскими духами аромат. — «Снова пьяный» — думает про себя мельком Владимир.  Не то, чтобы тот был святой из святош. Он помнит, как в 16 лет перебрал с популярной в те времена водкой. Помнит, как перепуганный до усрачки Сережа, буквально вытаскивал с того света, пихая два пальца в рот и молясь всем существующим богам, будучи атеистом. Прошло достаточно времени с того случая, но до сих пор у Вовы сильное отторжение к любым видам, алкоголя и особенно водки. Языки обоих сплетались будто в страстном танце, двигаясь только им известным маршрутом. Кончиком органа, Владимир проходится по небу, слегка щекоча его. Почему-то это только сильнее возбудило Есенина, заставляя низ живота затянуться крепким узлом. Сережу можно назвать мазохистом, раз такие действие заставляют все нутро трепетать от восторга, а член затвердевать. Лицо парня приобрело красный оттенок. Неловкость завладела разумом Сергея. Хотелось больше и больше с каждым моментом. Владимир редко использовал его для плотских утех, не говоря уже о нежных касаниях, романтики или простого: «Я люблю тебя», хотя их отношения, если можно так сказать, длились больше пяти лет. Наверно, поэтому Сергей переступает через себя и снова закрывает глаза на наркотики и частые разгулы своей пассии. Никто не клялся в любви до гроба и железной верности. Холодные сухие руки забираются под домашнюю майку парня, «случайно» задевая соски и проходясь по еле заметному очертанию пресса. Хаотичными движениями, Владимир оглаживает бока, косточки бёдер, слегка надавливая на них и возвращая руки обратно на талию, крепко, до синяков схватившись за ребра. Белые, бархатные руки нежно обхватили лицо Вовы. Мягко приподнимая от своего плеча, Есенин осторожно заглядывает в глаза парня. От недавно принятой дозы зрачки были шире обычного и, казалось, говорили всю правду за партнера. Слеза незатейливо спускается, оставляя соленую дорожку, по которой тут же проходят короткие поцелуи, нежно чмокнув и лоб. Где-то теряется тихое «прости» и ещё один поцелуй за ушком. — Зачем? — тихо спросил Сережа. — Это в последний раз. И хоть оба понимают, что это ложь они слепо доверяют друг другу. Вновь и вновь. Так привычнее, так не больно. Владимир аккуратно поддевает подол майки, но ледяные, шершавые руки, от которых по телу Сергея проходят, словно тысячи иголок, мурашки задевают мельком кожу. Тихий стон донёсся где-то в ухе, а за ним и лёгкий прикус с просьбой, от которой нельзя отказаться. — Не сдерживай себя. Будто сбросив тяжёлые оковы, Владимир приподнимает Сережу, впечатывая в стену. Блестящие от слюней губы припадают к шее, прикусывая синюю венку, а затем всасывая белую кожу, клычками, словно вампир, прокусывает, оставляя фиолетовый след, что так гармонично смотрится на фоне заплаканных, красных глаз, пурпурного от неловкости румянца и таких же, как у Маяковского, красно-блестящих губ. Они одержимы друг другом. Снимать помятые штаны со своего любовника, оттягивая резинку трусов, кажется чем-то выходящим за рамки нормы. Впервые Владимир ощущает, что хочет заняться именно любовью, а не грубым трахом. Но поменять что-то в привычных устоях сложно. Маяковскому просто не хватит сил быть нежным. Он хочет насладиться им сполна. Сверху снова слышится приглушенный стон и как пухленькие ручки пытаются оттолкнуть. На это Вова лишь усмехается. Слишком сильно надавил на поясницу. Появится синяк. Но кого волнуют такие ничтожные проблемы? Точно не его. — Ты слишком слаб. Думаешь сможешь отделаться от меня? Посмотри на себя, ты такой разгоряченный, как баба, я уверен, сегодня ты на всю ночь мой. — Властно. Такой Владимир распаляет Сережу еще больше. Если бы тот не держал парня навесу, ноги бы обязательно подкосились. — Отпусти… Я. Хочу. Сделать. Тебе… Приятно, — красный как варёный рак, но Есенин смог произнести то, что так давно хотел. — Хм, и что же ты мне сделаешь? -"Дразнит, собака» — подумал про себя, но это распалило и без того разгоряченного парня. — Будто бы и сам не догадался. — Что ж, давай. Попробуй. Владимир аккуратно отпускает Сережу. Пухленькими пальчиками, тот расстегивает пуговицу, немного стягивая штаны вместе с трусами. Охватив кольцом основание члена, Серёжа сначала опаляет дыханием головку, а затем смакуя, будто на вкус, облизывает и слегка её заглатывает. Все как будто в первый раз. Новые ощущения, эмоции, впечатления. С каждым разом, все по-новому. Но все же что-то остаётся неизменным — терпение Вовы. Наблюдая, как Сережа словно играется с его членом, то облизывая всю длину, то взяв только наполовину, дерзко заглядывая ему прямо в глаза, захотелось насадить ему по самые гланды. Чтобы тот захлебывался в своих же слюнях вперемешку с предэякулятом, взмахивал мокрыми ресницами от жжения в горле и умолял кончить в рот. И вполне это все можно оказаться реальностью. Главное выждать момент. Рука перемещается на яйца, слегка сжимая их, а ртом пытается взять глубже, заглатывая лишь половину и морщась с непривычки. — Давай… Помогу, — в стоне произносит Владимир и обхватывая у затылка кудрявые волосы, нажимает на голову, заставляя взять всю длину. Сергей давится слюнями и подавляя рвотные рефлексы, делает попытку отстранится. Владимир — это сделать не даёт. Поудобнее ухватившись за копну волос, тот размеренными резкими движениями продолжает насаживать на член, громко стоная. В тот момент Сереже лишь оставалось ухватиться за бедра парня и как можно больше расслабить горло. Громко простонав, Есенин вызывает вибрацию по всему члену, от чего Маяковский, не сдержавшись, протяжно изливается в рот, зафиксировав голову писателя у самого основания. — Глотай, прелесть, — произносит Вова отстраняясь. Не каждый день увидишь, как парень глотает семя при этом кончая сам. Бархатный бас раздался по всей комнате. Этот приказ невозможно было не выполнить особенно, когда он произнесен таким голосом. Сергей чувствовал себя грязной шлюхой, настолько похотливой и раскрепощенной, что готов был кончить от себя же. Смотря прямо в глаза парню, Есенин проглотил всю сперму без остатка. — Умница. Как всегда, ты не подражаем! — Иди в жопу, — произносит устало Сергей. — Обязательно, но не сегодня, — в смешке произносит Владимир и садится в мягкое кресло, уставившись в одну точку. У Сережи много вопросов, но по задумчивым глазам Маяковского, тот понимает, что многие ответы останутся в тени. Он никогда не делится внутренними переживаниями, предпочитая все скрыть за дозой кокаина. Они ни раз ругались на этот счет. Но все кончалось лишь уходом и обрыванием всех связей. Но все, как в круговороте природы, возвращалось. Исхудавший до жути, ссадины на кулаках, исколотые, дрожащие руки, волосы похожие больше на один большой грязный комок. Таким Есенин всегда появлялся вновь перед Владимиром. В такие моменты Маяковский готов простить все: постоянное алкогольное опьянение, измены, да даже ту наркоту, лишь бы не видеть его таким, не слышать душещипательные тирады о том, что он вновь виновен во всех грехах, что из-за него, мол будто держит невидимыми цепями, не даёт покончить со всем. Вова всегда пытается сдержаться, но в итоге захлебываясь в собственных слезах, умоляет прекратить все это. Они оба знают, что их отношения токсичны, с каждым гребанным днем отравляя друг друга. — Пожалуйста, давай расстанемся! Мы погибнем если продолжим видеться друг с другом! — кричит Владимир. — Не ты один страдаешь. Ты знаешь, как больно мне?! Срыв. Есенин снова подбегает и обнимает дрожащего парня, шепча такое ненужное прости. Снова тупые обещание о хорошем будущем, о том, что все изменится. Итак, вновь и вновь… Но в этот раз, что-то по-другому. — Сереж? — Тихо позвал Владимир парня. — М? — Давай расстанемся. Ночь 28 декабря 1925 года. В гостинице Англетер обнаруживают мертвого поэта, а на столе стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья»