память приносит горечь

Ты слышал, что говорят о боге контрактов? У него прекрасная память. Он помнит имя каждого соперника и дату спуска на воду всех созданных на верфи Ли Юэ кораблей. В конце концов только обладатель такой памяти может хранить в ней весь контракт до последней буквы. Тем не менее прекрасная память приносит горечь.

Если вы никогда не бывали в долине Гуйли после осеннего дождя, то стоит это сделать. Потому что воздух напоен свежестью и тонким запахом глазурных лилий. И едва уловимой сладкой горечью. Или это так чувствует только Чжун Ли? Он идет по траве, еще хранящей мелкие капли прошедшего ливня. Позади него древние руины. Он помнит века, когда они были процветающим городом, когда жизнь в долине бурлила ключом. Помнит, как они были охвачены огнем войны, и долина стонала от пролитой крови людей и бессмертных. Теперь же это лишь молчаливые развалины, памятники былому. В них он оставил свои сожаления и воспоминания. Свои заблуждения юности. И свою любовь. Чжун Ли приходит сюда каждую осень. И каждую осень он оставляет на вытертых временем и ветром камнях лилии с сахарно-белыми лепестками.

***

Моракс любил людей. Он возводил крепости и разил врагов, заключал контракты и развязывал войны — для людей, которых почел за обязанность защищать. Он продолжал любить людей даже сейчас, когда у него не осталось былой власти, амбиций и силы. Это был один из самых первых негласных контрактов который он заключил сам с собой. В порту высились тонкие стрелы мачт. На пристани, залитой розовым утренним солнцем, еще пустой по раннему часу, была заметна стройная фигура в зеленом. Бард пел то ли сам себе, то ли высокому холодному небу. Песню донельзя лиричную, переливающуюся, словно горный поток или пересвист ветра в скалах. Песню о камнях и ветрах, песню о страхе и крови, о том, о чем Чжун Ли предпочел бы забыть, но сейчас заслушался. Пусть Барбатос не нес с собой память стольких же веков, но он, безусловно, знал, каково это чувство. Венти пел так, как умел только он. Ну или наверное тот, чей облик он взял себе на память. Пальцы его, легкие, как сам ветер, нежно перебирали струны. С этой песней Чжун Ли овладевали те самые воспоминания, которые он привык каждый год оставлять у древних руин вместе с букетом лилий. Бард взял последний аккорд. Лира смолкла, но его голос будто остался дрожать в выстывшем за ночь воздухе.  — Это о тебе или обо мне?  — Зависит от того, для кого петь. И кто будет слушать. Не подкинешь ли моры за мои старания?  — Извини, я забыл кошелек.  — Иронично. Что ж. Я буду в Ли Юэ еще примерно неделю. Еще свидимся, тогда и сочтемся. Надеюсь, ты не разучился выбирать вино для ужина. Чжун Ли кивнул, хотя за весь их разговор его собеседник ни разу не обернулся и видеть этого не мог. Не то что бы они дружили. Два Архонта буквально противоположных стихий. Их соседство даже в самые смутные времена не было плодотворным, но и враждебным не было. Они оба скорее соблюдали нейтралитет друг с другом. Но сейчас у Чжун Ли осталось слишком мало связей, настолько проверенных временем, поэтому ими стоит дорожить. За размышлениями он пропустил момент, как оказался у лавки с артефактами. Впрочем, праздные прогулки по столице занимали обычно немалую часть его времени. Зайти и поперебирать интересные вещицы вполне вписывается в его сегодняшнее меланхоличное настроение. В лавке Линь Лан уже был посетитель.  — А это настоящий нефрит? Вы уверены? А если это подделка, то в качестве извинений могу я пригласить вас на ужин? Миловидная продавщица за прилавком не знала, куда себя деть от смущения, вызванного напористостью покупателя, и Чжун Ли поспешил прийти ей на помощь.  — Авторитетно заявляю, что выглядит, как настоящий. Тарталья, не досаждай девушке. Тарталья, также известный как Чайльд, радостно оглянулся.  — В таком случае, я покупаю. Господин Чжун Ли послужит гарантом моего спокойствия. В случае чего, на ужин я приглашу именно его. Чжун Ли захотелось приложиться ладонью ко лбу, но он, разумеется, сдержался.  — Уважаемая Линь Лан, что новенького вы можете мне предложить? Линь Лан облегченно выдохнула и потянулась за шкатулками. Артефакты она предложила действительно интересные. Несколько статуэток Адептов, две маленькие слюдяные пластины, похожие на радужные крылья стрекозы, стопку шифрованных рукописей, перевязанных выцветшей атласной лентой и кулон в белесых разводах.  — Археологи сделали вывод, что это реликвия Архонта Пыли. Посмотрите на эту вязь по краю медальона, специфичный рисунок, распространенный именно во времена ее правления. На обороте видим ее знак, в качестве материала используется выбеленный металл, крышка — синий моховой агат.  — Сомневаюсь. — Чжун Ли покачал головой. Он не припоминал особенной привязанности Гуй Чжун к украшениям, да и медальона никогда этого на ней не видел. Однако, он чувствовал, что она, как минимум, когда-то держала его в руках. Ввернуть это все в качестве аргументов он, разумеется, не мог, но тут его спас Чайльд, которому наскучило слоняться по лавке уже второй час.  — Пойдем уже, бери те пластинки из слюды, а за медальоном потом вернешься, если сейчас сомневаешься, — он потер руки. — Я голоден. Прогулки с Тартальей нравились Чжун Ли. Предвестник много разговаривал, заразительно смеялся, задавал интересные вопросы, над которыми Архонт не прочь был порассуждать. Пусть Чайльд и не был подданным Ли Юэ, но время, проведенное с ним, словно приближало того, кто раньше был властителем этих земель, чуть ближе к народу. Чжун Ли с удивлением открывал в себе все больше человеческого. В его понимании, сейчас он был даже ближе к цели существования Архонтов, чем когда-либо. Они могли провести так целый день — заходя в местные лавочки, торгуясь на рынке за какие-то безделушки, перелистывая книги, пробуя закуски. Отвлекаясь на хлопанье крыльев голубей и чаек, на крики ребятни, на поглаживания кошек и собак, на медлительное наблюдение за золотыми карпами в искусственных водоемах. Стуча каблуками по доскам мостов и камням дорожек. Так происходило всегда, и так произошло сегодня. Лишь к вечеру они добрались до извилистой улицы, ведущей обратно к порту. Заходящее солнце уже золотило пряди волос Тартальи, когда он предложил выпить по бокалу в ближайшей чайной из числа дешевых — только в таких по вечерам и могли предложить бокал вина. В порядочной чайной подают исключительно чай. Холодало, но несмотря на это не было ни одного свободного места. Настолько, что на мостовой собралась толпа.  — Там явно что-то интересное! — подметил Чайльд. Его глаза горели абсолютно детским предвкушением. — Давай посмотрим! Широкие плечи и высокий рост давали Чжун Ли преимущество в толпе, коим он не преминул воспользоваться. Тарталья уцепился за его рукав, чтоб успевать за широким решительным шагом и не затеряться. На помосте, откуда обычно читали сказания рассказчики, обнаружилась до боли знакомая личность в зеленом берете. Бард смотрелся чужеродно. Место ему не здесь, не среди расписных ширм и ароматов специй, не среди публики, поджимающей губы скептически, за непривычностью жанра. Не в осенней сырости Ли Юэ, где царят горы и рынки, контракты и мора. Место барда в таверне, среди бутылок сидра и бодрых ватаг искателей приключений, там где льется рекою вино. Место барда в полях Мондштадта, где над травой летят легкие семена одуванчиков, там где господствуют ветра. Но бард здесь в Ли Юэ, его песни в новинку, пронизаны духом свободы. И публика, захваченная легким мотивом и звонким голосом, уже дарит ему свои овации. Венти закончил петь. В торжественно снятый и протянутый вперед берет посыпались монеты. Бард театрально раскланялся и наконец-то заметил их двоих. Помахал рукой, приглашая за стол внутри заведения.  — Я ждал тебя, но не так быстро. И не ожидал, что ты будешь не один, — произнес Венти. — Мне казалось, ты ценишь уединение.  — Не меньше, чем продуктивные беседы.  — Уединение может быть и с кем-то, — заспорил Чайльд. Просто из духа противоречия заспорил, явно не задумываясь о словах.  — Ну конечно! Только обычно это не беседами называется, — Венти тут же ухватился за эту рыбку, клюнувшую на такую простую наживку, и лукаво улыбнулся. Тарталья возмутился и попытался было оправдаться, но Чжун Ли веско хлопнул ладонью по столу.  — Хватит. Чайльд, принеси вина на троих, будь добр. Тот недовольно повиновался.  — Властно. — оценил Венти. — Не боишься спугнуть мальчишку?  — Какое тебе дело, Барбатос?  — Да никакого, Моракс, — он прищурил гневно сверкнувшие бирюзой глаза, но рассмеялся, — После потери Сердца Бога ты стал добродушней.  — Власть ожесточает.  — Да, я об этом и сам говорил. Пару тысяч лет назад. До тебя долго доходило. — Не то что бы я это отрицал. — Чжун Ли принял бокал от вернувшегося Чайльда и степенно разлил вино на всех троих. — Точно так же, как ты всего лишь бард, я всего лишь ритуальный консультант. Моракс в прошлом. В прошлом его власть, пролитая кровь, его победы и поражения. В настоящем остался лишь Чжун Ли.  — Всем известно, что песни о смерти миру надоели… — тихонько пропел бард какую-то несуразицу. — Я тебя понял. Но оставлять подле себя предвестника…  — Эй, я все еще здесь! — напомнил о себе Тарталья.  — Да-да, ты все еще здесь, Чайльд Тарталья, Одиннадцатый из предвестников Фатуи, спасибо, что напомнил, — насмешливо откликнулся Венти. — У меня нет Сердца Бога, но глаза по-прежнему на месте. И по правде, я бы предпочел, чтобы тебя здесь не было. Но раз уж господин Чжун Ли не против, то и я смирюсь с твоим присутствием. Я здесь лишь ради небольшого заработка на своем таланте и ради встречи со старым другом. Чжун Ли пригубил вино и расслабился, слушая их пикировку. Он знает, что Венти просто развлекается. Равно как и знает, что Тарталья, хоть и возмущен, но не позволит себе лишнего. Чжун Ли слишком многое знает и слишком многое помнит, чтобы глупая шутливая ссора портила этот вечер. Вечер вина, вечер разговоров, вечер настоящего, который мог перерасти в вечер воспоминаний, но сегодня с Чжун Ли есть Чайльд, который послужит той самой стеной, за которой можно укрыться от болезненного прошлого. Чжун Ли смотрит на то, как Венти и Тарталья затевают партию в шахматы. Оба плохо играют, и тем это занимательнее. Венти легкомысленно отдает фигуру за фигурой. Тарталья же внешне относится к игре со свойственной ему безалаберностью, но внутри он сосредоточен — кажется, он ничего не умеет делать без полной отдачи. Интригующее противоречие. Фонарь у входа в чайную потух, знаменуя ее закрытие. Ночь опускается на Ли Юэ, поглощая, укутывая улицы уютной темнотой. Венти прикладывает палец к губам и жестикулирует, показывая одной рукой фейерверк, а другой тыкая в горсть монет на столе. Чжун Ли усмехается. Раз он просит. Воздух в ладонях Моракса сгущается, рождая привычную знакомую форму — золотые кругляши с трилистником на аверсе.  — Всегда хотел это увидеть! — радостно говорит Венти. Чайльд не пьян. Скорее, думает, что пьян, потому что ему так хочется. Он уж слишком хорошо знаком с Чжун Ли, чтоб пожаловаться ему, мол, если он в таком виде появится в Банке Снежной, то это будет очередной удар по его и так шаткой репутации. Он и Чжун Ли идут по темной улочке, чтоб устало упасть на мягкие кресла в уютном домике консультанта недалеко от бюро Ваншен.  — Вы с ним очень похожи. — говорит Чайльд задумчиво.  — Разве?..  — Даже если бы я не знал, я бы сразу понял, увидев вас единовременно. Вы, архонты, едины своей… природой, что ли, несмотря на разные элементы и разделяющие вас страны. — Чайльд хихикнул и добавил, — А еще, вы слишком похожи на свои же статуи. Я проверял — одно лицо.  — Статуи довольно высоки, — приподнял бровь Чжун Ли, — А мои еще и облачены в боевой покров. Как ты разглядел лицо?  — Покров? Без шуток, я сначала подумал, что это простыня. А чтоб разглядеть лицо — достаточно просто залезть повыше.  — Прямо на статую? Богохульник.  — Если Бог не в обиде, то это не богохульство. И если под твоим плащом такие же каменные мышцы, как те, что я нащупал тогда, то почему мы все еще не сражаемся? Чжун Ли помедлил с ответом. Во взгляде Чайльда читался очень уж определенный интерес, а смех был наигранным.  — В моей жизни было достаточно битв. — говорит он, — Но самое горькое поражение я потерпел от любви. Чайльд замирает.  — Ты слишком порядочный, чтоб с тобой такое случалось. — произносит он.  — Я заслуживаю. — Моракс прикрыл глаза, чувствуя прикосновение к своей руке. А после — прикосновение сухих и горячих губ к своим.  — Ты заслуживаешь лучшего. Чайльд раньше не целовался, и это было сразу понятно. Будучи инициатором, он при этом сразу размыкал губы, поддавался, впуская язык Чжун Ли в свой рот, неумело оглаживая его своим. Разрывал поцелуй в попытках отдышаться и снова нырял в него, расходуя воздух.  — Тихо, тихо, — прошептал Чжун Ли во время очередной передышки. — Успеешь, пойдем-ка, устроимся поудобнее. Кровать у Чжун Ли была широкая, роскошная, роскошь в своей жизни он ценил и пользоваться ею умел.  — Я сейчас кое-что сделаю. И ты мне пообещаешь, что если тебе не понравится, то молчать не будешь. Он взялся на шлевки на брюках Чайльда, и вытянул из них ремень. Бережно обвязал им запястья юноши и закрепил в изголовье кровати. Тарталья выдохнул и запрокинул голову.  — Остальное… тоже снимай, я не выдержу. — шепнул он, мучительно заливаясь краской. Чжун Ли усмехнулся. При такой инициативности, иметь такую стеснительность. Исключительный мальчик. Его просьбу он исполнил, с нежностью проводя по внутренней стороне его бедер. Чайльд развел колени, давая ему больше доступа. Кожа его алебастрово-белая, как иней на траве. В волосах же словно запутались последние лучи осеннего солнца. Весь Тарталья для Чжун Ли словно воплощение осени. Пахнущий близкими холодами, пронзительно-искренний. Поцелуи его сладкие, словно аромат глазурных лилий и счастливые воспоминания. И горькие, ведь прекрасная память приносит лишь горечь. Но отказаться невозможно, поэтому Чжун Ли продолжает его целовать: от губ — к шее, от шеи — к груди и животу, с каждым поцелуем все ниже. Чайльд двигается бедрами ему навстречу, погружаясь в тепло рта. Он не может трогать Чжун Ли руками, а тот жадно гладит нагое тело, сам сняв только перчатки. Это добавляет какого-то извращенного эротизма, и Тарталья шокирован тем, насколько он возбудился. Он полностью ощущает себя во власти Моракса. И Чайльд в восторге от этого. Он чувствует его руки, губы и язык, и все это приводит к предсказуемому финалу. Чжун Ли сглатывает и вытирает рот. Потом отстегивает ремень от спинки кровати, освобождая руки Тартальи. Целует поочередно его запястья. Пристыженно и виновато, будто извиняясь.  — Я не должен был… поддаться. — шепчет он. Тарталья припадает губами к его губам, тянет обратно на кровать. Сворачивается клубком в его руках.  — Для Чжун Ли это вполне простительно.

***

Высокое осеннее небо над долиной Гуйли зримо холодно. Роняет редкие сухие снежинки, обжигает взгляд хрустальной синевой. Чайльд кладет на ступени тонкую цепь открытого медальона. Внутри пусто, похоже, там и вовсе никогда ничего не хранилось. К медальону он добавляет подмерзший букет цветов.  — Это был последний, — говорит он вслух, хотя рядом никого нет. — Глазурные лилии не цветут поздней осенью. Да и некоторые воспоминания лучше не хранить даже самой прекрасной памяти. Уж поверь, лучше я создам новые, в которых будет чуточку больше счастья.