когда ушла ненависть

Михаил не любил лишний раз встречаться с Тверью. В каждом их разговоре сквозила напряжённость, хотя за несколько веков они смогли добиться нейтральных отношений. Василиса Ярославовна сухо поздоровалась, когда он приехал на карете, и оповестила, что Александра ещё нет на месте, проводив до путевого дворца. «Наверняка, задерживается у Новгорода», — недовольно подумал Московский, открывая дверь одного из кабинетов. Этот старик после торжественного внесения мощей Александра Невского в Александро-Невскую лавру решил узнать получше новую столицу и загостился там на месяц, чем подорвал его учебный план. Саша писал много писем со своими глубочайшими извинениями и просьбами о переносе всех занятий. Москву злила глупая мысль, непонятно как попавшая в его голову, что Романов может попросить Святогора Рюриковича обучать его всему, что должна уметь столица. Но на деле мальчика просто очень увлекла история Древней Руси, а внимание со стороны одного из древнейших и прославленных городов придавало уверенности в собственной значимости. Неуверенная столица звучит не глупо, а страшно, но Санкт-Петербургу был всего двадцать один год. Сейчас, после удачных и не совсем войн, Романов стал самостоятельней и при принятии решений не доверял слепо чужим советам. Но если лживых подлиз в лице высшего общества Саша распознавал сразу, с членами императорской семьи были проблемы. С рождения его ограждали от чёрной стороны правления государством. Во время первых встреч Москвы и совсем маленького Санкт-Петербурга в летнем дворце Петра I император ясно дал понять не упоминать при «сыне» о Тайной канцелярии. Потом Сашу не пускали в Петропавловку, а во время переворотов филигранно сглаживали углы, да так, что про настоящую судьбу Иоанна Антоновича и Петра III он не знал до сих пор. Может это и правильно, незачем в таком раннем возрасте лезть в шкаф со скелетами, но эта бережливость и забота рождала безграничную любовь Александра к самодержцам, которая в будущем не приведёт ни к чему хорошему. Как минимум потому что он очень тяжело воспринимал их смерть и долго плакал. «Станет ему хотя бы сто пятьдесят, нужно пролить свет на эти моменты». Московский, медленно постукивая пальцами по столу, на котором уже были разложены листы бумаги, гусиные перья и стояла красиво украшенная золотом, наполненная чернильница, подумал, что было бы, имей он такое детство. И тут же пожалел. Бревно в камине щёлкнуло от огня, будто подгоняя ненавистные воспоминания. За всё прошлое и будущее не будет опыта травматичнее в жизни Миши, чем иго. Даже с Казанью, которая недавно разделила его мнение о разводе, чтоб отпустить наконец друг друга, он только слегка касался этой темы. Обычно после проведённой вместе ночи в жаркий летний день, когда предчувствовал покалывание в нескольких участках тела, которые были первым звоночком перед очередным пожаром деревянных домов. Москва заставил себя переключить внимание и, как кстати, услышал шум снизу. Вытерев выступивший пот и заправив передние пряди за уши, он спустился по парадной лестнице, но не спешил выходить к вестибюлю с колоннами. — Добрый вечер, Василиса Ярославовна! — легко поклонившись, и беря руку Твери для поцелуя сказал Романов. — Я премного вам благодарен, что позволили приехать. «Не должна столица так вести себя», — весь этот никогда не выключаемый этикет от Санкт-Петербурга очень раздражал Московского. — Всегда пожалуйста, — вынимая ладонь после лёгкого прикосновения губ сказала с улыбкой девушка, — для подобных случаев же и построили эту красоту. Строительство и отделку павильонов должны завершить в следующем году. Будем ждать вас с императрицей на обед. — Очень тронут, — Александр снял тёмный плащ и отдал его тихо подошедшей прислуге, — постараемся не пропустить такое событие. Они обменялись вопросами о здоровье и начали подходить к дубовым дверям, ведущим к лестнице. Москва, быстро взобравшись по ступенькам, скрылся в тени коридора, продолжая слушать диалог. И нет, это абсолютно нормальное поведение. Во всём нужно винить человеческое любопытство и скуку. — Михаил Юрьевич, должно быть, уже давно приехал? — в голосе Петербурга слышалось лёгкое волнение. — Примерно час назад. — Признаться, мне очень стыдно. — Не переживайте вы из-за этого нахала. Набитый напускным пафосом козёл, он не стоит ваших нервов, Саша. «Как она меня назвала?» — последовав за ними в восточное крыло, Московскому приходилось молча держать себя в руках, чтобы не быть обнаруженным. — Василиса Ярославовна, — остановившись, судя по одному прервавшемуся стуку каблуков, сказал Александр несколько строго, — я осведомлён о ваших… трудностях в прошлом, но Москва был и остаётся одним из важнейших городов Российской империи. Вам не пристало так выражаться о нём! Тверь на это только протяжно хмыкнула, как это обычно делают родители, со снисхождением слушавшие детские мечты о дружбе с каждым человеком на земле. — Поживёте своё и увидите, какой на самом деле ваш ненаглядный учитель, Александр Петрович. Они молча дошли до нужной двери, обговорили время подачи завтрака — Санкт-Петербургу желательно ещё до полудня отправиться к своим северным берегам — и заранее пожелали доброй ночи. Когда за Сашей закрылась дверь, Москва спросил у Василисы: — И какой же я на самом деле? Девушка, абсолютно не удивлённая присутствием Московского, сказала с ненавистью: «Эгоистичный змей, которого даже Бог не простит», и поспешно удалилась. В Евангелие от Луки говорится, что, если согрешивший против тебя брат твой покается, нужно его простить. Будет ли Москва каяться Твери? Нет. Молится ли он каждое богослужение по воскресеньям? Да. Михаил, проверив время на карманных часах (было без четверти десять, крайне поздно для вечерних занятий), поправил свой красный мундир с золотыми эполетами и вошёл к столице. Саша сидел с прямой осанкой, вытянув под столом одетые в белые шёлковые чулки ноги. Кюлоты, аби и жилет представляли собой костюм тёмно-синего цвета. Узкий однобортный кафтан был щедро украшен вышивкой по вороту, на карманах и обшлагах, из-под которых выходили манжеты белой сорочки, не до конца прикрывающие кисти рук. Тонкие длинные пальцы проходились по строкам книги и мелко дрожали, будто от холода. Но в комнате было скорее жарко. «Должно быть, от волнения», — подумал Московский и с силой закрыл дверь, чтоб Романов наконец обратил на него своё внимание. Голова Санкт-Петербурга поднялась, а его глаза, ожидаемо для Москвы, ненадолго наполнились блеском восхищения. — З-здравствуйте, Михаил Юрьевич, — юноша собирался встать, чтоб поздороваться как подобает, но его остановил голос Москвы. — Сидите, Александр Петрович, — он никогда не обращался к нему по-другому, только официально, отстранённо. С интонацией, не впускающей в себя что-то кроме строгости, лживого уважения и совсем иногда лояльности, когда его ученик не допускал ни одной ошибки. Тогда с губ мужчины срывалось твёрдое «Молодец», от которого бледные щёки Саши приобретали оттенок любимого цвета Московского. Михаил, пойдя к небольшому французскому комоду (от галломании его нервы скоро не выдержат), налил себе и Петербургу воды в хрустальные бокалы и сказал: — Вы, верно, готовы мне отвечать, раз продолжаете держать книгу открытой. Дёрганным движением Саша закрыл и отложил книгу на край стола. — Прощу прощения, — тихо сказал он, когда Московский поставил бокалы и сел напротив него. — Прежде чем начнём, — Москва метнул взгляд на название книги. «Julie ou la Nouvelle Héloïse». Сентиментальный роман, который он прочитал в переводе Потёмкина ещё в шестьдесят девятом, и отнёсся к содержанию с цинизмом, — не расскажете причину вашего отказа ехать в Императорский Московский университет? На это Александр только опустил свои глаза, желая скрыть появившуюся в них грусть. — Я сам мог приехать в Петербург, если бы у вас было много дел. Романов продолжал молчать, и это заставило думать Москву о том, что лучше бы он ничего не спрашивал. Но, когда он уже собирался заняться-таки делом, юноша ответил. — Когда я вернулся с войны, то не сразу вспомнил, но потом… я… начал скорбеть. — Из-за Ломоносова? — Саша сильно сжал свои руки. Московский тяжело выдохнул. Он, правда, совсем ребёнок. — Помните, что я говорил по этому поводу, Александр Петрович? — Век человека короток и это всегда нужно помнить. «И чем быстрей ты это поймёшь, тем лучше. Иначе, когда умрёт Суворов, Османская Империя спокойно вернёт свои территории и на наши позарится». Эти мысли некстати напомнили о Стамбуле и настроение Михаила совсем ухудшилось. — Верно, — безэмоционально сказал мужчина. — Прошу, начинайте с того, на чём мы остановились в прошлый раз. Александр собрался и начал рассказывать выученный наизусть материал. Он продолжал выглядеть грустным, но чем больше смотрел на Москву, в отражающиеся в его глазах огоньки от подсвечника, тем ему становилось лучше. Всё-таки их встречи с каждым десятилетием становились реже, и нельзя в эти редкие минуты придаваться воспоминаниям даже о таких великих людях как Михаил Васильевич. Напротив сидит легенда не меньше. Речь Саши стала гораздо лучше, ни единой запинки, уста и все исходящие звуки были под строгим контролем, что радовало Михаила. Если Санкт-Петербург мог так разговаривать в его присутствии, то перед армией или представителями других стран точно в грязь лицом не ударит. Дело в том, что, как кумир юной столицы, он какие только взволнованные крики от Саши не застал. И то, что он слышал сейчас определённо можно отнести к успеху. Но в какой-то момент юноша резко нагнулся к самому столу, взявшись руками за ногу. — Что случилось? — Москва приложил усилия, чтоб в голосе не прослеживалась его обеспокоенность. — Да, это… осень же, Нева бушует, наверное. Сейчас продолжим, — сказал Романов и тут же сжал губы, чтоб не выпустить желанный крик. Почему-то судорога была по сравнению со всеми прошлыми невыносимой. — Вам не холодно? Может нам пересесть к камину? Или мне приказать принести вам одеяло? — дрожь била уже не только пальцы Саши, но и всё тело. — К камину, — спустя несколько секунд раздался шёпот. Как только они сели, Московский взял правую ногу Саши и стал снимать туфлю с серебряной пряжкой. — М-Михаил Юрьевич, что вы делаете? — если бы Романову не было так холодно, то Москва уверен, его щёки пылали. — Оказываю первую помощь. Удобно сели? — и дождавшись кивка мужчина, взявшись за стопу (в очень приятных на ощупь чулках) у основания пальцев, резко надавил в противоположную сторону. Саша не сдержался и закричал. — Тише, должно быстро пройти. Помимо столь болезненного способа, Михаил знал ещё один. Массаж мышцы, начинающийся с лёгких поглаживаний, которые постепенно увеличиваются в своей интенсивности. Но делать его нужно, конечно, без контакта с одеждой, а раздевать юношу и смущать его ещё больше первопрестольная не желала. — Ох… отпустило, кажется, — грудная клетка Саши часто вздымалась, радуясь наступившему спокойствию. — Прилягте, Александр Петрович, полчаса напрягать ногу нельзя. Санкт-Петербург удивлённо на него взглянул. Диванчик был совсем не большой, и если он ляжет на нём, то его ноги будут на коленях у Московского. Учитель вставать явно не собирался, и с опаской Саша легко вынул вторую ступню из туфли, пододвинулся и полностью опустился на диван, укладывая голову на подлокотник, а левую ногу к правой. — И давно так? — Не помню, может с рождения. — Какие меры принимают? — Московский незаметно накрыл ладонями обе ступни Санкт-Петербурга. — Все говорят, что это просто моя роковая участь, проявление враждебной необратимой власти стихии. Но ничего серьёзного пока не было, так что не стоит оно ваших волнений, Михаил Юрьевич, — с улыбкой сказал Саша. — У вас с пожарами как? — Каменный приказ заготавливает материалы, так что жду в скором времени улучшений в Китай-городе и Белом-городе, — Москва прервался, заметив взгляд бледно-серых глаз. — Александр Петрович, сколько раз мне вам повторять, что столица в первую очередь должна думать о себе? — Я много о себе думаю, — не задумываясь сказал Романов, только после понимая смысл своего глупого ответа. — Тогда лучше нам закончить занятие, — ноги Саши не согревались, они будто наоборот холоднели с каждой минутой, и это настораживало. — Нет, пожалуйста! — с мольбой крикнул юноша, прокашлялся и ровно закончил. — Для меня будет лучше, если мы сегодня полностью пройдём ораторское искусство. — Как вам угодно, — с сомнением сказал Михаил и начал читать лекцию по риторике. Московский так увлёкся процессом, что не заметил перекрывшего выразительные глаза тумана. И так постоянный бледный цвет кожи подростка стал страшно болезненным, а пальцы сморщились, будто долгое время провели под водой. Москва прервался, когда Саша резко сел, сжимая жилетку у груди, и начал тяжело кашлять, не в силах более терпеть больную тяжесть в лёгких. Михаил быстро принялся стучать Романову по спине, пытаясь помочь, но сгорбленная столица уже не могла сделать ни выдоха, ни вдоха. — На помощь! Позовите доктора! — всё происходило так быстро, мужчина не поспевал, не знал, что он должен делать. Из последних сил Александр достал письмо из кармана, взял руку Московского, что гладила его по волосам, вложил в неё конверт и приложился к напряжённому плечу. Дыхания, как и сердцебиения Петербурга Миша не чувствовал. — Саша… — в шоке Москва забыл, что города не умирают как люди, что никакая медицина не способна предотвратить отражающиеся на их телах разрушения, как и помочь избавиться от них. И сейчас, сидя в обнимку с холодным учеником, он пытался подавить охватившую его панику. Спустя долгие минуты Михаил уложил тело, накрыв своим мундиром. Равнодушно смотря на огонь, он сел на пол у камина и сделал несколько добрых глотков водки из фляги, с которой давно решил не расставаться. Мужчина был намерен остаться тут с Сашей, пока он не придёт в сознание, и обязательно сопроводить его до Петербурга. Чем только там знать занимается. Сжав от злости кулаки, он услышал хруст бумаги и вспомнил о письме. «Дорогой Михаил Юрьевич, с утра меня преследует плохое предчувствие, и, если Вы это читаете, значит что-то всё же случилось. Будем честны друг перед другом, мне никогда не сравниться с Вами. Я очень благодарен за каждый прожитый час рядом (даже если мы изучали математику), но также отлично понимаю, что не превосходно справляюсь со своими задачами, а значит позорю Вас, как учителя. Если настигнувшая сегодня меня судьба будет милостива, и я в скором времени буду в здравии, то обещаю стать достойным лёгшего на мои плечи звания. Если нет… мне остаётся лишь просить Вас взять всё в свои руки. Простите мне мою дерзость, но также я прошу перестаньте не вспоминайте обо мне с ненавистью.

Романов.А.П.»

Руки Московского дрогнули на последнем слове. Этот мальчик, растущий настоящим ценителем искусства, со своей тонкой натурой, улавливал крайне редкие, но всё же присутствовавшие, недоброжелательные взгляды Москвы, и при этом продолжал относиться к нему с почтением, тепло смотреть, искренне улыбаться и стараться изо всех сил оправдывать его ожидания. Только сейчас мужчина осознал, насколько это глупо. Он был несправедливо холоден к Санкт-Петербургу. Можно было злиться, чувствовать себя обманутым и покинутым, но ребёнок не несёт вины за своё рождение. Такая простая истина, а дошла она до него благодаря этой проклятой ночи. Михаил, выпив ещё немного, поставил стул рядом с диваном и принялся читать вслух Руссо, хоть его французский и был достаточно плох. Главное, что Саше бы понравилось такое внимание. И когда он очнётся, то будет одарен им втрое больше.