Как потухало солнце

Чем яростнее полыхало пламя вокруг, тем холоднее становилось тело. Дилюк умер. Солнце Северной пустыни внутри Кейи, что светило откуда то издалека, и все же под которым таяла корка снежных гор — оно потухло. Была война — неизбежного не избежать. Каэнрия набралась достаточно сил, чтобы наконец броситься сломя голову на врага. Какие то хиличурлы, разумеется, не представляли как таковой угрозы, даже особо отважные простые жители города, вооружившись чем потяжелее, были в состоянии, поглощённые храбрыми порывами и воодушевлением, отбиться и прогнать их. Но те человекоподобные детища Бездны, что шествовали вслед за магическими существами, магическими животными и магами бездны, были достойны уважения, или как минимум могли оцениваться как вполне достойные противники. Высокие, с гордой осанкой и выпученной вперёд грудью, они не прогибались под распором врага, атакую не менее мощными техниками, продумывая неплохие тактики. Была тихая мирная ночь, когда Кейя внезапно свалился с кровати в холодном поту, сжимаясь в клубок на полу и хватаясь за раскалывающуюся голову. Десятки тысяч непонятных голос эхом врывались в голову, словно моля о чем то — увы, их просьб было не разобрать. Казалось, голова из-за них вот вот лопнет. Но страшнее всего была боль в глазу — том самом, что Альберих не трогал на протяжении всей своей жизни; его словно пронзило сотней ледяных игл, безжалостно превращая несчастный глаз в решето. Мозг не работал, голова разрывалась от неизвестных голосов, некоторые из которых позже стали протяжно завывать, плакать, холодя сердце, и воинственно о чем то кричать. Когда же боль немного утихла, в комнату просочились первые лучи солнца. На дрожащих ногах Кейя кое как поднялся и, судорожно хватаясь за все вокруг, практически дополз по стенам до зеркала — и ужаснулся. Из под пиратской повязки выползали инеевые завитки, подобно лучам солнца расползаясь по правой половине лица. Тяжелыми пальцами подцепив повязку, некогда храбрый капитан кавалерии ещё долгое время не решался поднять ее. Когда же он набрался смелости и сделал резкое движение, его сердце рухнуло вниз: если раньше самое худшее, что представлял из себя его скрытый ото всех глаз, это донельзя покрасневший и потемневший белок и неестественно сузившийся зрачок, то сейчас синяя радужка, казалось бы, светилась холодным голубым светом, а белок был светел, без единого изъяна — словно глазное яблоко было ненастоящим, походившим на искусно вырезанную из чистого льда фигурку; ресницы то ли полностью покрылись инеем, то ли попросту поседели — Кейе не хватило смелости разглядывать. Ему было страшно. Безнадёга граничила с отчаянием, Альберих не понимал, что происходит, что все это значит? Его сердце замерло — в глубине души он знал, что прекрасно все понимает. *** Стоило солнцу окончательно взойти из-за горизонта, как небо внезапно заволокли серые облака. Армия уже окружила город, а главные командующие уже толпились практически перед воротами, когда парень первым вылетел из Мондштадта. Не пробежав и десяти метров, он встал как вкопанный, не в силах выдавить ни звука. Монстры же, завидев его, двинулись чуть ближе и вдруг преклонили колени. — Ваше Высочество, — склонив голову, заговорил один из магов барахлящим, словно старое радио, голосом. — Настал этот день. Пришло время отомстить за нас, нашу родину и оправдать надежды Ее Величества. Кейя не совсем понимал, что происходит, но одно он знал точно — грядёт война, бойни избежать невозможно. Он прекрасно был осведомлён, что большинство этих монстров на самом деле были его дальними родственниками из давно забытой родины. Но Кейе было плевать на нее, и тем более, он не знал, можно ли было вообще считать этих существ подобием людей, осталось ли в них что то человеческое, или, быть может, кроме ненависти и жажды отмщения, в этих оболочках больше ничего не было? На самом деле эти мысли не особо его тревожили — ему было плевать. Вторым, кто прибежал и узрел эту картину был Дилюк. *** Огромные потери понесли люди, но, к счастью, монстры — ещё больше. Они сражались всего три дня. Всего три дня — и детища Бездны уже терпели грандиозные поражения. Время близилось к закату. Некоторые крыши зданий Мондштадта пылали в ярком огне, а пробивающиеся сквозь заслон облаков алые лучи заходящего солнца придавали прекрасной эстетичной картине ещё больше леденящего душу ужаса. Звуки бойни стихли. Вместо них над округой разносились хрипы и тихий плач. Кейе хотелось выкрикнуть, зажав уши, «Замолчите. Замолчите все!». Когда солнце уже наполовину скрылось за горами где то на западе, война закончилась, однако никто не спешил ликовать. Многие герои пали от умелых злодеев. Кейя и Дилюк до последнего бились бок о бок. Хотя больше это походило на преследование со стороны одного. — Это твоих рук дело?! — рявкнул Рагнвиндр. — Неужели затаенная злоба твоего давным давно вымершего рода намного сильнее, чем любовь и снисхождение, с которыми тебя принял Мондштадт? — Я никого не призывал! Дилюк, молю, выслушай! — в голосе парня сквозила отчаянная безнадёжность. — Замолчи! Хватит придумывать оправдания. Я прекрасно слышал, как они назвали тебя и как встретили, прекрасно слышал, что они тебе сказали — подумать только, как вовремя я прибыл! — огненная макушка шныряла туда сюда, поражая врагов один за другим. Голос стал значительно громче и выше. — Ну почему ты все время лжёшь? Почему ты такой отвратительный лицемер, почему ты такой гнусный предатель?! Хватит притворяться, сними маски и расплатись за жизни всех этих людей, что так уважали тебя! Альберих, задыхаясь, гнался за взвинченным некогда названным братом, попутно не скупясь убивать монстров, что волна за волной лились словно из воздуха. — Я правда не имею к этому никакого отношения! Люк, послушай! — Не смей меня так звать! Вообще не смей больше со мной говорить,— перебил его юноша, всем своим существом источая лишь ненависть и гнев. — Если не хочешь драться по честному, продолжая притворяться, или если тебе правда жаль, значит скройся с глаз моих и помри в какой нибудь канаве, с тебя не убудет! На миг Кейя замер, чуть не упав лицом наземь. Он не нашёл слов, чтобы ответить, поэтому молча продолжил следовать за парнем. Треск, источаемый огромными языками пламени, раздавался со всех сторон, успокаивая слух. Разве что было душно и жарко; они ведь и без того все вымокли под конец битвы, словно каждого окатили из бочки. Руки в перчатках аккуратно, но уверенно держали чужое тело, измазанные сажей пальцы вцепились в плечи человека. Мужчина с огненно рыжими вьющимися волосами лежал у другого, склонившегося над ним, на коленях, повернув голову в сторону полыхающего города. Малые постройки и крыши высоких зданий неминуемо превращались в пепел, пожираемые агрессивным огнем. Деревья, трава, цветы — все вокруг не менее яро пылало. Стояла непробиваемая тишина. Лишь периодически ее нарушал мужской молящий хрип. Плечи сгорбившейся фигуры, с изодранной в клочья одеждой на них, беззвучно непрерывно дергались. Так же как и руки измазанное сажей лицо скривилось в мучительной агонии. Пока человек у него на коленях, с такой любовью и жаждой жить смотрящий в сторону разрушающегося, но победившего города, незамедлительно умирал, тот, кто отчаянно пытался выпросить у богов второй шанс, вторую попытку или хотя бы возможность пожертвовать собственную жизнь другому, попутно желающий просто исчезнуть из этого мрачного, ненавидящего его мира, болезненно продолжал дышать. Эти мысли делали малейший следующий вдох в разы болезненнее предыдущего. Мужчина, так похожий на невыносимо яркого огненного феникса, ни разу не поднял глаз и не издал ни звука. Улыбка расцвела на его губах прежде, чем застыть навеки. Все вокруг пылает огнем. Дилюк умер, смотря на пылающие закатом дома и крепости Мондштадта, и Дилюк не удостоил потухающим взглядом умирающего внутри и ревущего над ним Кейю. Кейя плачет, Кейя кричит, Кейя говорит обо всем — и понимает, что это все ни о чем. Дилюку все равно. Он любит этот город. Он ненавидит Кейю. Жар огня уже у плеч, и он кажется холодным по сравнению с горящей болью в груди и горле. Кейя не умрет. Ни за дилюка, ни за Мондштадт, ни за себя. Кейя проживет долгую и ужасную жизнь. И смерть не встретит его — он станет ею, он станет ледяным королем, навсегда запомнившим огненного феникса, навсегда запомнившим потухающее солнце. Никто не заметил, когда солнце оканчателньо село за горизонт, ведь море огня не желало погаснуть ни при каких усовиях — сделалось ярко, как при заходящем за горизонт, вышедшем из-за серых туч солнце, пронзающим алыми лучами дома, кроны деревьев, вышедших на улицу людей и рассасывающиеся кучерявые облака.