Шесть вопросов перед сном

      В доме так холодно — кажется, что ноги и руки никогда не согреются. Но они не обнимаются, уже не маленькие. Лежат рядом, прижавшись друг к другу под тонким шерстяным одеялом. Делают вид, что все в порядке. Микеланджело кажется, что он незаметно прижимается холодным носом к теплому плечу Рафаэля. Хулиган лежит неподвижно, вытянувшись, то и дело напрягая мышцы до дрожи — чтобы заставить кровь циркулировать. Так на несколько мгновений становится теплее. Это Донателло научил. Он умный, Донни. Раф косит глазами: Лео и Донни не считают себя взрослыми, обхватив друг друга руками, сопят во сне.       — Мне иногда кажется, что весна никогда не наступит, — едва слышно шепчет Майки, боясь разбудить остальных братьев. Он не видит, но чувствует, что Раф не спит. И знает, что фраза не останется без ответа. Хулиган спокойно отзывается, стараясь унять дрожь в голосе:       — Не глупи. Наступит.       — Холодно-то как… Я никак уснуть не могу.       — Просто глаза закрой и спи. Представь, что тебе не холодно, и будет легче.       — Да я пытаюсь, только никак не получается. А… Раф?..       — Ну?       — А расскажи что-нибудь?       Рафаэль усмехается в темноте. Он всегда рядом с Майки чувствует себя за старшего. Даже иногда старше, чем Лео. И сейчас знает, что, стоит ему заговорить, как младший, пусть и не сразу, но уснет. Есть у Рафа такой талант. Даже другие братья любят его слушать. И он медленно перебирает в мыслях, что бы рассказать самому маленькому. Вспоминает; улыбка становится шире.       — Хочешь, расскажу, как на меня на прошлой неделе напала крыса в тоннеле, в том, где вентиль с чистой водой?       — На тебя? — Майки привстает в постели; глаза ярко блестят в темноте. — Че, правда? Прям напала?! Или просто смотрела на тебя, а ты ее прогнал?       — Если я сказал «напала», значит, она выбралась из тоннеля и бросилась мне на панцирь. Так рассказывать или нет? — голос звучит равнодушно: вот-вот, и Раф отвернется спать.       — Ха! Рассказывать, конечно! Почему ты вообще молчал?       — А ты что, хочешь, чтобы папа запретил нам выходить из дома? Ну уж нет, на такое я не согласен. Слушай, в общем…       Микеланджело снова прижимается к братскому плечу, теперь уже лбом, пряча лицо под одеялом, скручиваясь калачиком. И слушает, слушает тихий, улыбающийся голос Рафаэля.

***

      В комнате — слабый свет ночника. На него наброшена рваная рафаэлева футболка. Душно, страшно душно. Кажется, что воздух горячий, тягучий, плотный. Или… или это только кажется? Пот стекает по бледной коже. Рафаэль медленно ищет глазами хоть кого-нибудь — попросить распахнуть двери, чтобы было, наконец, чем дышать. Натыкается взглядом на грустное встревоженное лицо Микеланджело. Тот сидит на краю кровати. Медленно, осторожно смачивает тонкое полотенчико, отжимает. Снова и снова смачивает лоб, щеки, шею, плечи брата прохладной водой. Хулиган слабо ощущает, что подушка уже — мокрая. Но такая же горячая, пытающая, как и все в спальне.       — Жарко… — шепчет спекшимися, потрескавшимися губами. — Мне… жарко…       — Знаю, у тебя очень высокая температура, — кивает младший. — Ты постарайся поспать, Донни говорит, это поможет. У тебя рана хорошо затягивается, но все равно должно пройти время, пока тебе полегчает.       — Открой… дверь. Дышать… нечем дышать.       — Дверь открыта, Раф, мы ее и не закрываем, — он хочет ободрить брата улыбкой, но сам слишком встревожен. И улыбнуться не получается. — Это ненадолго, это пройдет.       — Как же… паршиво, — Рафаэль тоже пытается растянуть губы в улыбке, но не выходит. Вместо этого начинает двигать головой: ищет, что где-то остался еще холодный краешек подушки. Микеланджело страдальчески морщится. Опускает руку в чашу с водой. И кладет неожиданно холодную ладонь на лоб брата, останавливая метания. Раф затихает. Закрывает глаза. Такая желанная прохлада, такая приятная, такая нужная. Усталость берет свое; мутант засыпает. И слабо шепчет: — Ты же не уйдешь? Ты не… не уйдешь?..       — Нет, конечно! Пока ты не выздоровеешь, я буду тут. Спи. Спи.

***

      На крыше — сладостно и прохладно. Маняще пахнет цветущими деревьями, так терпко, так… до какой-то щемящей тоски за костяным пластроном. Рафаэль сидит, опершись панцирем о кровельный парапет, задумчиво смотрит куда-то на горизонт. Туда, где рваные контуры большого города сливаются с черным омутом неба. Майки, откинувшись ему на грудь, опираясь локтями о колени брата, остекленело смотрит в темную стену лестничной будки. В руке младшего ниндзя отломанная ветка жасмина. Он безотчетно проворачивает ее в пальцах. То и дело с нежных цветов срывается лепесток, медленно ложится на черный рубероид покрытия.       Неожиданно Рафаэль усмехается. Дико, криво.       — Мне кажется, это как раз тот случай, когда нужно надраться, прийти домой под утро и…       — И получить тростью по горбу. Знаешь, что тогда отец с нами сделает? Из твоего панциря — тазик, из моего — бубен… Или наоборот, — голос брата звучит непривычно безрадостно. — И потом, ты же знаешь, мне пить нельзя. Если я выпью, я непременно наделаю глупостей.       Рафаэль хохочет громко, искренне, заразительно. Так внезапно, что Микеланджело всем телом вздрагивает. И отстраняется, чтобы его не трясло от взрывов хохота брата. Опершись локтем о крышу, недовольно смотрит на него, но Раф только качает головой.       — Ты несколько часов назад напугал девушку до полусмерти, показавшись в окне ее квартиры. Рассекретил нас. Понятно, что ей никто не поверит, но все-таки. И говоришь, что пьяный наделаешь глупостей? Теперь мне просто хочется знать, куда уж больше! Ради научного эксперимента я готов напоить тебя до бесчувствия!       Микеланджело кисло усмехается и медленно укладывается обратно. В объятиях брата хорошо, спокойно. Надежно. Не страшно. Не одиноко. И кажется, что все еще может быть по-другому. Хотя по-другому никогда не будет. И эта ветка жасмина, которую он принес к ее окну… Неожиданно разозлившись, мутант яростно швыряет цветы на крышу. Рафаэль перестает смеяться, смотрит на разбившиеся, облетевшие бутоны. Без улыбки произносит:       — Ничего страшного не случилось. Дело не в твоей зеленой роже.       — Ой, да что ты?! А в чем?! — язвительно шипит Майки, стараясь сморгнуть мерзкую влагу, вдруг разломавшую четкие очертания города на бесформенные пятна.       — Она просто не готова к отношениям. Вот увидишь, нельзя опускать руки. Да, ты страшный. Но ты обаятельный. У тебя классное чувство юмора. С тобой всегда весело. Она просто… просто унылая лягуха, которая не в состоянии тебя оценить, — Раф по-доброму улыбается. Опускает голову, устраивая подбородок на макушке младшего брата.       — Правда так думаешь? — Майки жадно ждет ответа. Даже если это ложь — как же она сладка, как же убаюкивает впервые растревоженное сердце.       — М-м, — утвердительно мычит Рафаэль.       Майки не видит, каким печальным становится его лицо.

***

      В маленьком доме наступила ватная тишина. Такая, которая бывает, когда все еще не спят. Но никто не хочет никого видеть. Только на кухне, на первом этаже — какое-то движение. Эйприл и Кейси, помогавшие мутантам, там. Собрались посидеть вдвоем, выпить чаю, поговорить. Никто из черепах не хочет быть с ними, не хочет, чтобы звали. Как призраки, они разбрелись по комнатам. Только Майки автоматически зарулил в спальню Рафаэля. Старший еще не ложился, сидел на подоконнике, обхватив руками колено. И смотрел в сторону старого кладбища. Конечно, его было не разглядеть отсюда, только черная щетка лесополосы на краю поля — и все. Но Рафу казалось, что деревья — прозрачные, и что он так и видит новый, белый, еще не омытый дождями каменный крест.       — Там красивое место, рядом цветет ракитник, — Микеланджело останавливается в дверях. Глядит на темный профиль брата. И слышит его голос; кажется, что губы почти не двигаются, а звук идет откуда-то из горла, придушенный невыплаканными слезами.       — Отвратительные мерзкие желтые тоскливые пучки.       — Отцу нравились все цветы.       — Отцу нравится все бесполезное. И мы в том числе ему тоже нравились… нравимся.       — Знаешь, не всегда можно быть полезными, мы об этом уже говорили, — Микеланджело, подходя, ложится на кровать старшего брата. Ложится так, чтобы рядом осталось место. Рано или поздно Раф сдастся, покинет подоконник. Должен сдаться! Должен подойти, лечь. Ощутить объятия младшего. И выплакаться уже, наконец. С момента смерти отца он не пролил ни одной слезы; лицо его как будто превратилось в каменную маску. И Майки тревожился, не зная, но чувствуя, что это — плохо. Хулиган как будто не отпускал свое горе, растил его в своей душе — а до каких размеров? Как бы оно не поглотило мутанта полностью…       — Перестань жечь меня взглядом, — сухо произносит Раф. — Я чувствую твой взгляд так, как будто у меня от него уже дымится кожа.       — Прости, пожалуйста, — Микеланджело покладист и мягок. Он готов обтекать брата, как вода — легко, покорно, со всех сторон. Обнимать собой, своим пониманием, своей тоской, своей поддержкой — если это только понадобится. Но Раф по-прежнему страшно далеко. Он щурится, глядя в темноту. И вдруг спрашивает:       — Майк… А ты знаешь хотя бы одну молитву?       — Что?..       — Молитву. Я сегодня подумал, что я за всю свою жизнь никогда не обращался к Богу. Я даже не задумывался, есть ли Он. Никогда ни о чем не просил, не благодарил. Мне как-то не было дела, если ли еще кто-то во вселенной, кроме меня. А сегодня… Может быть, Он, кто бы ни был, позаботится о моем отце… там? И позволит ему нас… подождать?       Микеланджело молчит. Он не знает, есть ли что-то, какая-то другая жизнь за белым мрамором могильного креста. Он тоже никогда не задумывался на эту тему. Главное, что его заботило — как бы подольше оставаться живым и ему, и братьям. И отцу… А сегодня всех их с неожиданно силой отчаяния накрыло осознание конечности. И, может быть, Раф прав, и нужно думать, и читать какие-то древние латинские слова… Он хмурит брови, вспоминая.       — Я помню, что в конце говорят «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen ».       Рафаэль слабо усмехается в темноте.       — Может быть, с таких, как мы, достаточно и этого…

***

      Лето заканчивается. Ночи все длиннее и прохладнее. В небе над фермами кто-то словно опрокинул коробку со звездами. Половинка месяца, острая, белая, как будто зацепилась за облако прямо над их двором. Насекомые — звенящий, заглушающий даже собственные мысли стрекот и треск. Они незаметны в слепящем медовом свете лампочек, растянутых на деревьях над садом. Каменные дорожки усыпаны рисом, лепестками, а в траве мерцают фантиками конфетки-леденцы, которые сыпали над головами молодоженов. Те танцуют, и Эйприл, в последнее время повзрослевшая, ожесточенно выдергивающая первые белые волоски из рыжей растрепанной гривы — сейчас удивительно красивая. Каблуки звонко, весело выстукивают ритм на деревянной площадке под ветками старых лип. Кейси рядом с ней, такой смущенный, такой счастливый. Растерявший всю свою воинственность. Растерявшийся под взглядом четырех братьев. И влюбленный, как будто ему по-прежнему двадцать лет, и впервые он увидел рыжую журналистку в подземном убежище мутантов…       — Откуда у тебя эти замашки Гарри Поттера? Поверить не могу! Ты — и сливочное пиво. Это вообще как-то монтируется? — Микеланджело усмехается; в глазах его отражается сияние гирлянд. Рафаэль, сонно жмурясь, с улыбкой глядится в это дивное сияние. А Майки забирает у него стакан, пробует и морщится на сладость. Отодвигает стакан подальше — и от себя, и от брата. — Это просто немыслимо, у тебя завтра все слипнется!       Рафаэль тихо смеется. Поправляет на плечах легкую куртку — прохладно. И продолжает с улыбкой наблюдать за братом. В доме давно не было праздника, и сейчас Микеланджело так похож на себя — прошлого. Неуемный, веселый, подвижный. Гибкий, как в юности, и такой же заводной. Он крутится на своем месте, цепляя всех братьев по очереди, всех втягивая в праздничное настроение, никого не упуская из виду. Он уже натанцевался с невестой, разгоряченный, рухнул на свое место рядом с Рафом. И все не мог успокоиться.       — Дай мне мое пиво, пожалуйста, — просит Раф удивительно смиренно.       Микеланджело на мгновение замирает. А вот хулиган не поддался. Они все на этой свадьбе растеряли прошедшее, вернулись в бурное, светлое, беззаботное «вчера». Но не Раф. Он остался прежним, настоящим. Повзрослевшим. Умиленным чужим возвращением в прошлое. Майки, если бы знал, что это поможет, позвал бы его танцевать, растормошил, разбудил, но понимал, что — бесполезно. И только поставил перед братом стакан. Тот молча глотнул, облизал с губ сливочную пену. Глядел в глаза Майки пристально, с какой-то глубокой, печальной нежностью.       — Тебе не весело? — он тоже словно вернулся в настоящее.       — Нет, почему же, — Раф улыбается. — Очень весело. Мне просто не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Давно уже не было так хорошо. Но от того, что я знаю о его неминуемом конце, как-то… немного тоскливо. Скоро нужно будет ложиться спать. А завтра… завтра все будет так, как всегда.       — Мне тоже тоскливо. Знаешь, почему?       — Скажи?       — Потому что Эйприл со мной сегодня поделилась сенсационной новостью. Даже не представляешь, кого они хотят попросить быть крестным для Шадоу. Намекну: мне тоскливо, потому что это не я. Может быть, — он лукаво улыбается, дурачится, — угадаешь? Что же такого придумали Джонсы? Ну же?       Раф с минуту смотрит молча, не веря. Потом качает головой:       — Не-е-ет!       — Да, Раф, да, — Микеланджело смеется. — Кейси сказал, что лучше тебя ему никого не найти. В конце концов, только ты и прикрывал его спину на ночных патрулях. Он тебе обязан. Поэтому решил сделать тебя тоже — отцом, пускай и крестным.

***

      Рафаэль лежит в темноте, глядя в потолок, закинув руки за голову. На металлические лопасти вентилятора, летом работающего беспрестанно, а сейчас остановленного, намотана золотая гирлянда. Она светится мягко, тепло, празднично. Светится, как отголоски самых теплых, самых нежных дней в его жизни. Кажется, что над ним, Рафом, кто-то знатно натряс волшебной пыльцы с крошечных фей. От одной мысли хулиган слабо улыбается. После тренировки, медленной и ленивой, ломит плечи, основание шеи. Мутант не обращает внимания на боль, только двигает головой, стараясь немного ее унять. Хочется что-нибудь почитать, но ему лень подниматься с кровати. Хочется поговорить, но неохота звать братьев. Все равно разговоры сойдут на одну и ту же тему. Улыбка гаснет, и тихая грусть превращается в ровную, привычную, саднящую боль. Где-то в глубине груди болит, не ослабевая, не проходя. Глубоко вздохнув, Раф тихо, едва слышно произносит, закрывая глаза:       — Ты обещал, что всегда будешь со мной. И все-таки обманул. Ты меня бросил. Но… Где же ты сейчас? Где?.. Может быть, ты меня слышишь? Может быть, даже видишь меня?.. Если так… то знай, что я… я в порядке. И ребята — они тоже. И ты там, где бы ты ни был, ты себя береги. До… доброй тебе ночи, Майк.