Они говорят

      Они говорят:       - Он теряет контроль.       И Силко не может спорить. Но он теряет контроль не над Зауном, как они думают, о нет. Когда контролировать город стало проще, чем свои мысли? Чем свои чувства? Чем…       Он никогда не контролировал Джинкс. Не так, как хотели бы того химбароны, как того хотела бы та же Севика. Она пыталась контролировать ее, отрицала это, кричала, не хотела, но делала. Не Силко. Возможно, раньше, когда Джинкс было это необходимо, он контролировал. Или делал вид? Но теперь, когда она выросла…       Вначале Силко было страшно. Он старался, он заботился о Джинкс, как о собственной дочери. Боялся не справиться. Привязывался к ней с каждым днем все больше и больше, все же помня, держа на подкорке, что она ему не родная, что она уйдет, бросит, оставит, раздавит.       Затем Силко стало мерзко. От самого себя. От мыслей, кружащих в голове, появляющихся каждый раз, как он чувствует запах пороха, видит неоновую линию на кружке, на пепельнице, на потолке. Она везде, везде, прячься, сколько хочешь, но ты не сможешь, не пытайся.       Когда Джинкс прижимается к нему, в поисках тепла, защиты, заботы. А в мыслях только СЕБЕ-ТО ХОТЬ НЕ ВРИ.       Страшно. Мерзко. Твою мать какойжетыублюдошномерзкий.       Как ему защитить ее от самого себя?       Контроль. Он потерял его.       Когда же это произошло?       Силко долго над этим думал. Вспоминал, прокручивал в памяти. Пытался понять, когда он стал себя ненавидеть за это.       Возможно, когда один из его подчинённых (он даже толком не помнит, ни как он выглядел, ни тем более как его зовут, ни при каких обстоятельствах это было – это не главное, не важно, все стерлось) сказал, что Джинкс выросла. Что она уже не та «мелкая пигалица, крутящаяся под ногами». Что она привлекательная ("с ебанцой, конечно, но кто не без этого?") и Силко увидел. Осознал. И больше не мог не смотреть, забыть, засунуть так глубоко, чтобы даже во сне не мелькнуло случайно, неконтролируемо. Этот изгиб бедер, длинные, стройные ноги и тело девушки, которой она давно уже стала, и которую Силко как будто раньше не замечал - не хотел, не мог, не позволял себе. Словно для него она носила маску Паудер (Джинкс, ее зовут Джинкс!) и вдруг резко скинула ее, изменившись. И сразу разрез топа показался провокационным, и ремни на талии - слишком соблазнительными. А язык, облизывающий пухлые губы, искривленные в ухмылке, и вовсе противозаконным.       В тот день Силко сам избил того парнишку так сильно, что тот не мог ходить ещё несколько дней. Даже причина – официальная, конечно, не та, в которой он не мог признаться даже сам себе - вылетела из головы, но все сами тогда все решили. "Не стоит приближаться к его дочурке Джинкс, потом рёбер не досчитаешься". Смеялись, передавали друг дружке, предостерегали. И Джинкс услышала, узнала. Силко думал, что она разозлится, выскажет ему все. Готовился к этому и боялся.       Но Джинкс молчала. Игриво прижималась к мужчинам в баре, а затем заливисто смеялась, когда те в ужасе от нее сбегали. И шла к Силко, на балку в кабинете, к нему на колени, на диван. Теперь она на нем даже не помещалась. А Силко не менял его, хотя мог. Будто он не видел, что она давно уже выросла.       А он увидел. И это стало проблемой.       Они говорят:       - Джинкс только пискнет, и он растекается как желе.       Силко закрывает глаза. Он пытался дать ей все, замаливая грехи, заглушая внутренних демонов. Чтобы не захлебываться мутной водой, химикатами, по ночам в кошмарах. Затем это стало привычкой. А после – необходимостью. Новая одежда. Новые инструменты. Новые пистолеты. Ее личная мастерская. Участие в вылазках. Выполнение заданий Силко, которые он мог поручить только ей. Он давал Джинкс все, что бы она ни попросила. Что бы ни захотела.       Последним он подарил свое сердце, хотя, возможно, оно уже давно и так принадлежало ей.       Они говорят:       - Она ему как дочь.       - Мне тоже не хотелось миндальничать с отцом.       - У меня тоже была дочь.       - Его Джинкс.       Его. Она не была ему как дочь. Возможно, раньше. До того, как выросла. До того, как…       Тебе самому от себя не противно? Что ты творишь? Держи свои чувства при себе!       До того, как сознание помутилось, словно это он пил мерцание в дозах больших, чем нужно, чтобы избавиться от боли. Словно это он корчился на нижнем уровне Зауна вдалеке от всех, от нормальных (нормальных? Ха! Да кто тут нормальный?) людей, ради новой дозы готовый на все.       Джинкс была его мерцанием.       Но однажды он перестал ненавидеть себя. Он смирился. Если его и так уже ненавидят – все остальные, боятся. Если он станет еще чуть более ужасным… Никто не узнает, кроме него самого. А он… Ему уже плевать.       Плевать, что он сбивает простыни в ночи, в звонкой тишине (хотя, когда в Зауне вообще было тихо?). Когда представляет, что это ее – моя Джинкс – руки гладят его по ребрам, по животу, спускаясь ниже и ниже, проводя пальцами по резинке боксеров –«ты хочешь этого? Скажи, что ты хочешь, и я буду послушной девочкой» - а затем проскальзывают под ткань, обхватывая крепко – «так хорошо?» - пока тугая пружина в животе не расслабляется постепенно, давая вздохнуть, давая прожить еще день.       Он закрывает глаза. И на веках вспыхивают образы. Как она нависает над ним, а ее челка касается его шрамов. Как Джинкс целует его, сначала нежно, будто пробуя, будто прося разрешения. А затем жадно, как в последний раз, словно его могут забрать у нее. Словно ее могут забрать у него.       Силко никогда и никому этого не позволит.       И он тяжело дышит, кончая, всего лишь от этих мыслей, удерживая в голове эти образы, разметавшись по кровати, позволяя себе быть таким слабым перед ней. Только перед ней.       Они говорят:       - Дай угадаю, Джинкс обо всем позаботится? У нее это просто отлично получается!       С сарказмом, едко. Силко просто хочется отрезать им языки. Они не имеют право произносить ее имя таким тоном. Не заслужили еще. И вряд ли заслужат.       У Джинкс действительно отлично получается - заботиться о Силко. Когда он, задыхаясь от очередного кошмара, видит синие косы перед собой, эти бездонные глаза, в которых плещется беспокойство и желание (желание?), чувствует ее пальцы на своих плечах, Силко думает, что все еще не проснулся. И затем, после робкого поцелуя в щеку (там шрамы, глупая! Не надо, не… останавливайся), замирает лишь на мгновение, инстинктивно прижимая Джинкс к себе, а ей это и нужно было. Она издает тихий смешок, но Силко не осознает еще, не понимает, что это не сон. Что это реальные губы терзают его, что реальный язык обжигает кожу. Что реальные руки – блядблядьблядь, ее руки – гладят его. Так, как он хотел. Так, как он мечтал.       И он проводит пальцами по ее волосам, хватает за косы, наматывает их на руку и тянет назад, оголяя шею. А она смеется, низко. Не вырывается, позволяет, лишь закатывая глаза и замирая. И этот вид беззащитности будоражит, и Силко кусает ее в шею, так, что останется след, но разве это важно? Совсем нет.       Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне.       И Джинкс, вздрагивая, улыбается, словно читает его мысли. Или он сказал это вслух? Возможно. И скажет еще тысячу раз, чтобы она поняла, осознала, запомнила.       Он кидает ее на влажные от его пота подушки и нависает сверху, а Джинкс не сопротивляется, лишь отворачивает голову, снова открывая место укуса. И смотрит искоса, хитро, а дышит поверхностно, ее трясет.       И Силко зализывает укус, вдыхает глубоко ее запах – господикакжеяхочутебя – а она обхватывает его бедра ногами и прижимает к себе, выгибаясь, и только легкие стоны срываются с ее губ.       Возможно, Силко не один давно потерял контроль.       И какая теперь к черту разница.       Они говорят:       - Не тебе говорить о жертвах ради нашего дела. Где твоя Джинкс?!       У Силко холодеют пальцы. Горло перехватывает, и хочется выпить чего-то покрепче, из запасов, стоящих в самом низу шкафа, для особых случаев. Для изгнания демонов. Руки подрагивают, и он просто уходит, пытаясь спрятаться, скрыться от воспоминаний, от теней. Не смотрит на труп мальчика, рыжеволосого (не синие волосы, блядь, не синие!), боится увидеть и вспомнить. Вспомнить ее, лежащую в пыли и грязи, среди осколков ее бомб, среди сломанных, как она (нет! Она жива!) крыльев, всю в крови (сука, в ее собственной крови!), такую беззащитную, поломанную.       Шарнирная кукла, выпавшая из рук, а он хватает в полете, тянется пальцами. Не успевает, разбивается вдребезги.       Он не дышит, кажется, пока бежит к ней. Не видит ничего, только ее синие волосы, разметавшиеся вокруг. Умиротворенная. Спокойная.       Силко страшно так, как последний раз было, когда он тонул, пытаясь дотянуться до ножа на бедре Вандера. Тогда не хватало воздуха – и сейчас не хватает.       Вдох – только когда касается еще теплой кожи, понимает, жива, ЖИВА. Прижимает к себе, самое дорогое, самое ценное, что у него есть да пусть горит к херам весь этот Заун, моя Джинкс, моя.       Дышит, слабо, но достаточно для того, чтобы вернуть Силко надежду. Он все исправит. Он сможет. Она верит ему – и кто он такой, чтобы ее подводить.       И он не подводит.       Когда через много часов ярко-розовые от мерцания глаза встречаются с его болезненно-красными от невыплаканных, не позволенных себе слез, сердце Силко снова начинает биться. Будто инъекция Синджеда убила его, а горячие руки Джинкс – его Джинкс – на его щеках снова вернули к жизни.       - Я… И такой тебе тоже нравлюсь?       Голос хриплый, как будто от нескончаемых криков (криков? Она кричала? Гребаный Синджет, ЯУБЬЮЕГО), губы подрагивают. И он проводит пальцами по ним, по скулам, по волосам, смотрит на нее, впитывает такую знакомую – и такую новую – каждой клеточкой тела, когда наконец притягивает к себе и шепчет:       - Ты идеальна.       И целует ее, забирая все страхи, зализывая раны, прижимает так крепко, что хрустят кости – кажется, его кости, и дыхание перехватывает. От облегчения, от счастья. От ее звонкого смеха над ухом – и теплых пальцев под рубашкой.       Они говорят:       - Твоя шавка сорвалась с поводка. Как ты поставишь Пилтовер на колени, если даже своих не можешь?       Он гладит эти синие волосы уже не в первый – и далеко не в последний – раз, проводя кончиками пальцев по тугим косам. Силко не торопится – как и она. Им некуда торопиться.       Весь мир принадлежит им. Мир, который сосредоточился в одном кабинете этого грязного города. Вонючего, отвратительного, удушающе смертельного.       Дышать… Силко забывает, каково это, когда Джинкс ловит его руку, когда эти пухлые губы касаются его пальцев. Смотрит хитро из-под густых ресниц, прикрывая темные от теней (от внутренних демонов, не дающих спокойно спать) веки, скрывая этот (знакомый только ему) лихорадочный блеск в глазах, а затем.       Затем проводит языком по коже, отчего тугой узел скручивается внизу живота, опаляя жаром, заставляя хотеть большего. Снова.       Они не торопятся.       Один вид Джинкс, стоящей на коленях перед ним, заставляет Силко плотно сжимать губы, прятать внутрь, по привычке, так глубоко, чтобы не достать, не задеть случайно, это желание, этот огонь. Словно одна из ее бомб взрывается в животе, а он должен сдержать дым внутри себя, тогда все нормально, безопасно.       Все давно уже перестало быть безопасным и нормальным.       Когда пальцы погружаются в ее рот, Силко не может сдержать стон, а Джинкс победно распахивает глаза, чтобы снова закрыть их, двигая головой и языком, кусая каждую фалангу пальцев, потому что ей можно. Ей все можно.       Влажно.       Вторая рука Джинкс гладит его бедро, поднимаясь по брюкам вверх, осторожно, медленно, словно она боится, что он перехватит ее своей свободной рукой, остановит, оттолкнет.       Будто бы он вообще может себе это позволить.       Музыка, играющая на первом этаже бара, слышится отдаленно, как будто из-под толщи воды. Возможно, Силко просто кажется, возможно, он так сосредоточен на этом – господи, блядь – языке, этих губах, ресницах, мягких волосах, на ней, что.       Что даже эта музыка начинает ему нравиться.       Кожаный диван еле слышно скрипит, когда он нетерпеливо двигает бедрами, случайно, даже в первое мгновение вздрагивая от своего движения, но Джинкс принимает это за сигнал. Ее руки уже расстегивают ремень, а на губах расцветает предвкушающая улыбка.       Он поклялся себе убить любого, кто посмеет даже попытаться увидеть эту улыбку.       Только перед ним Джинкс может вставать на колени. И только когда сама этого захочет.       Они говорят…       А он говорит им заткнуться.