на двоих

— выдохни. дазай послушно раскрывает потрескавшиеся губы. сигаретный дым расползается, но ни один из них не кашляет — дело привычки. бледное, почти белое лицо оказывается за завесой серой пелены. чуя включает вспышку и с тихим щелчком делает фотографию, заставляя осаму вздрогнуть и сделать еще одну глубокую затяжку. фотография на пленке постепенно проявляется на свету. фотоаппарат явно доживает свои последние недели — изображение нечеткое, фокус упал на чужие изрезанные запястья. порезы свежие, даже сукровица ещё блестит. некрасиво. чую не волнует. фотография не искусство, по крайней мере для него. для них двоих. фотографии — желание присвоить себе что-то. унести с собой кусочек пизанской башни, путешествуя по италии. подрочить на незнакомку из клуба, вспоминая тот шикарный минет. убедить всех, что ты существуешь, ты есть, ты настоящий, делая миллионы селфи, пытаясь смириться с тем, что это — твое лицо. о, чуя не святой, совсем нет. он ленится вымыть кудри, хотя с последней помывки прошла неделя. он спускает зарплату на сет роллов, стараясь умять все и сразу, чтоб дазаю меньше досталось. втрахивает своего парня совсем не нежно в жесткий диван, обцеловывая шрамы на предплечьях. кусаясь, рыча, брызжа слюной, точно дворовая собака. злится — и не может ничего сделать. на его: «прекрати калечить себя.» у дазая находится: «прекрати сблевывать все, что попадает тебе в рот.» что ж. справедливо. чуя не святой, потому что он без каких-либо угрызений совести добивает уличного котенка. выживает сильнейший, а накахара просто оказал ему услугу. вряд ли скулящий мокрый комок из шерсти, крови и костей пригодился бы кому-то. не святой, потому что силком заставляет дазая раскрыть его ебучий рот, заталкивает в глотку антидепрессанты и протягивает стакан с прохладной водой. с водой, чуя, блять, надеется, осаму справится сам. чувства к этому человеку неоднозначные. чуя не влюблен, нет. дазай омерзителен, но, сука, умеет заинтересовать. накахара знает, как хорошо его сожитель умеет строить из себя долбоеба. его любимая игра — сделай вид, что ты не сиганешь из окна. притворись, что все хорошо. предложи посмотреть что-нибудь. выпить. покурить. обдолбаться и потрахаться. играть могут двое. дазай должен был знать. сделанная фотография бережно цепляется на стену булавкой. чуя не хочет и не может, почему над их его кроватью этих фотографий просто море. дазай-дазай-дазай. везде дазай. и одновременно нигде. ни на одном кадре не видно его глаз. не видно, что он правда живой, теплый даже, иногда, когда под дурью, мягкий и обнимательный. чуя успокаивает себя тем, что дазай не может оказаться плодом воображения, потому что он бы такое не выдумал. — докури. не могу, хуевит. чуя забирает окурок, на одном выдохе выкуривая весь. бычок летит на пол. почему-то ламинат не загорается. даже обидно. смерть в огне болезненная, но красивая. не то, что они — уроды. — запей, — он, что удивительно, протягивает дазаю воду. не пиво. дазай пьет и падает спиной на ледяной пол. отопление отключили месяц назад. за неуплату счетов. все деньги чуя упорно тратил на психотерапевта и дазаины лекарства, игнорируя вялые ворчания о том, что ему уже ничего не нужно. — холодно. правда. чуя молча сползает с кресла, ложась к дазаю и снимая с себя худи, подложив под чужую макушку. — ты тоже холодный, чуя, — смешок. — лучше не делаешь. — я хочу, чтобы ты сдох от воспаления легких. наверное, самый главный лжец в этой комнате все-таки не дазай. — ты ел сегодня? — да, — накахара пялится в потолок, явно пытаясь найти на нем что-то интересное. получается — паук в углу, кажется, поедает попавшуюся в сети муху. — лапшу, бутерброды… — все в унитазе? чуя не отвечает. зачем? его читают, читают до обидного легко, как детскую книжку с картинками. дазай тоже на удивление молчаливый. это плохо, потому что когда в уши заливалась всякая херня, не имеющая смысла, казалось, что всё будет хорошо. может, без долго и счастливо, но будет. — я скинул еще два, — шепчет чуя бесцветным голосом. — сорок шесть и три. еще килограмм с небольшим, и все закончится. — да, — соглашается дазай. — закончится. органы откажут, и помрешь. это не быстро. мучительно, я думаю. это нечестно. осаму не имеет ни малейшего права читать нотации чуе, но, кажется, накахара даже чувствует себя виноватым. — а тебе — чувство самосохранения. перегнул. честное слово, будто это не чуя зашивает чужие вены вновь и вновь — настолько бестактным он еще не был. к счастью, дазай решает не взывать к совести чуи. просто зарывается носом в его шею, и, блять, он выглядит таким беззащитным и доверчивым, как слепой котенок. только нос сухой. накахара натурально готов заплакать, но его дыхание лишь становится прерывистее. сил на истерику тоже не осталось. дазай много фотографирует. пейзажи, разумеется. чуя на каждом из них просто нагло влез в камеру и испортил весь кадр. его телефон повидал дерьмо. дважды был утоплен, несколько раз разбит. однако дазай никогда не позволит исчезнуть всему, что хранится внутри. фотографии из папки лаконично зовущейся «камера» были скопированы и перенесены на три флешки. одна из них лежит у них него в столе. другая — у его психотерапевта. последняя — у одногруппника, которого дазай видел все же чаще, чем остальных. настолько чаще, что даже слово «друг» хорошо его опишет. дазай не собственник. дазай совсем себя не понимает. дазай не чувствует. точно ли дазай человек? наверное, всё-таки да. люди, помимо плоти, состоят из воспоминаний. сентиментально до того, что его тошнит, но что есть. фотографии, где чуя улыбается. где он весит свои нормальные шестьдесят килограмм и выглядит вполне себе счастливо. где он в своей рок-фазе, поэтому по чужим щекам вместе со слезами течет подводка. чуя тогда рыдал в кинотеатре, потому что: «бля-ять, дазай, иди нахуй, питер паркер не каждый день умирает…» дазай смутно помнит каждый прожитый день. время — слишком гибкая и текучая единица времени, чтобы пытаться за ней уследить. и осаму правда не помнит, но он тогда смеялся вместе с чуей. искренне. негромко. так, как умеет только он. когда чуя падает в голодный обморок и отказывается приходить в сознание, дазай вызывает скорую. как оказалось, его нагло наебали — сорока шестью килограммами в чуе и не пахло. тридцать девять. по сути, в полтора раза меньше нормы. ходячий труп, просто бомба замедленного действия, блять. осаму злится, по-настоящему злится, ведь затолкнуть таблетки, подавляющие не только депрессию, но и вообще что-либо, чуя не успел. врачи увозят чую, перед этим сообщив о том, что: «он умирает. органы не работают. шансов мало.» дазай разбивает всю посуду в доме. и молчит. крик застывает в горле комом. невидяще смотрит на свои ладони. слез нет. глаза наоборот аж болят от того, как в них сухо. пустыня сахара, ебать. парень усмехается. хочется заплакать, просто свернуться в комок и исчезнуть, распасться на атомы. ничего из этого не получается. ни черта, дазай просто чувствует себя опустошеннее обычного. ну, знаете… словно его часть выдрали, забрали и никогда не отдадут. будто он инвалид без всех четырех конечностей. и без головы заодно. чтоб жизнь мёдом не казалась. с его телефона отправляется смс-ка неизвестному контакту. два грамма кислоты. кислота, она же лсд — сильный психотропный наркотик. два грамма — убийственная доза. до отвращения сильная хуйня — в своём первом трипе дазай валялся где-то в углу, полуголый, но, сука, такой счастливый. способность видеть звуки и слышать цвета дорогого стоит. дазай получает свое спасение в полночь. пропитывает кусочек бумаги веществом, толкая под язык и морщится из-за вкуса, который клялся в детстве никогда не узнать. действует почти сразу. в глазах пляшут все существующие и несуществующие кислотные оттенков цветов. кажется, среди этой вакханалии, виднеется силуэт. не так важно, поскольку лсд в огромных дозах почти сразу гарантирует остановку сердца. дазай уже не особо вникает, но, вроде бы, прохладная и засасывающая темнота и есть смерть.

***

— черт, а… такой молодой и красивый был… — реаниматолог отходит от койки, кладя дефибриллятор на место. — констатируй смерть. ноль два сорок четыре. — сегодня днём привезли, — бормочет медсестра. — накахара чуя, сирота. двадцать лет.