Зависимость

      У Казуторы было нехорошее предчувствие, и он спешил домой. Он почти нёсся по улице, задевая прохожих, и ему было безумно жаль, он не переставал извиняться налево и направо, но шагу не сбавлял. Сегодня было что-то не то. Колеса машины завизжали, а водитель высунул голову из окна и начал что-то кричать, когда Казутора решил, что делать круг из-за пешеходного перехода слишком долго, поэтому он просто перепрыгнул ограждение и побежал через дорогу. Проезжая часть была почти пустой за исключением одной машины, которую он не заметил. И вновь бормоча под нос слова сожаления, хоть и осознавая, что испугавшийся мужчина за рулём их не услышит, он не остановился.       Тревога. Настолько близкая сволочь, что вечно ходит за Казуторой по пятам и нагнетает обстановку в любой ситуации своим ледяным дыханием у шеи с того самого Хэллоуина. Мысль о том, что лучше бы ему на тот праздник с утра пораньше подарили верёвку с мылом, не отпускает его. Но Чифую дал бы ему крепкий подзатыльник за это, поэтому он сам каждый раз гонит её прочь. Он обычно не задумывается о событиях, которые произошли ещё раньше. Он ненавидит того Казутору, он не хочет знать его и вспоминать. Он не хочет носить с ним одно имя. Но сейчас дело не в нём.       Тревожность свойственна Казуторе, но сегодня она разыгралась так, что утихомирить её было невозможно. Выходил из дома он, когда Чифую только проснулся, и рабочий день начал спокойно. Днём ничего не случится. Но, как только солнце начало садиться, его внимание от клиентов всё чаще и чаще переключалось на улицу или на часы. Милые пожилые дамы, которые были здесь постоянными клиентами, с волнением спрашивали, случилось ли у него что-нибудь, или наоборот, интересовались, неужто он договорился о свидании с девушкой. На что Ханемия только отшучивался, нервно посмеиваясь и пробивая побыстрее кошачий корм. Магазин он закрывал трясущимися руками, дважды уронив ключи.       Когда в поле зрения показались знакомые дома, он выдохнул и замедлился. Если его паника беспричинна, он только поднимет шуму и подаст лишний повод всё-таки отвести его к доктору и, возможно, увеличить количество таблеток или даже попасть на регулярные приёмы. Казутора постоянно давит в себе все эмоции и мысли, повторяя каждый день перед зеркалом, что все в порядке, что он в порядке, и, главное, что Чифую в порядке, натягивая робкую улыбку. Ханемия и так Мацуно по гроб должен. Тот подобрал бродячего пса, дал ему буквально все — еду, крышу над головой, работу и даже то, чего он считал себя недостойным, заботу. Чифую повторял слова любви, но у Казуторы язык не поворачивался так назвать, поэтому он дал этому безликое слово «забота», думая, что будет менее обидно, чем «жалость». Чифую подобрал бродячего пса, у которого раньше было бешенство, и держит рядом с собой, совсем не переживая о том, что одной ночью он может разорвать клыками его горло.       Нет. Такого никогда не случится. Казутора отгрызёт себе руки, если те посмеют коснуться Мацуно без привычного обожания. Он вырвет себе глаза, если взгляд падёт на что-либо, что может причинить Мацуно вред. Что говорить о других. Он готов убить любого, если тот только подумает о чём-то, что Казутора посчитает неугодным для Мацуно. Два раза отсидел, третий раз не страшно, лишь бы Чифую был в порядке. Но воображение подкинуло ему картинки широко раскрытых влажных глаз, и Ханемия замотал головой. Он его не разочарует. Никогда. Нет.       Ноги сами принесли его к подъезду, осталось только лишь достать злосчастные ключи. В этот раз руки, хоть и дрожали, но держали связку крепко. Аккуратный подъезд и проигнорированная кнопка вызова лифта. Слишком долго было ждать, самому быстрее. Пятый этаж, Чифую придирчиво выбирал именно этот, но на вопросы не отвечал. Пришлось перебрать много достойных вариантов, которые были отметены после слов о нахождении на третьем, десятом или каком-либо ещё этаже, кроме пятого.       Дверь в квартиру Казутора открыл тихо, задерживая взгляд на белых кроссовках, стоящих на полке и включенном свете. Он был дома. Ханемия прошёл по всей квартире, попутно снимая джинсовку, бросая её на диван и стараясь не наступить на кота, который, услышав возвращение хозяина, теперь тёрся об его ноги, но не мяукал. Все комнаты были пустые, и он остановился около двери в ванную. Долго думая, тихо отходя и подходя снова, он в течение трех минут так и не услышал ни одного звука, и решился постучать. Раздался глухой звук удара и небольшое шуршание. Ответа не последовало.       Он постучался в дверь ещё раз, и оттуда донёсся взволнованный голос: — Тора? Ты уже вернулся? Включился кран, но очень-очень аккуратно, и Казутора прижался к двери ухом, чтобы убедиться в этом. — Да, открой дверь, пожалуйста. — Подожди минуту, хорошо? — Шуршание усилилось, послышался звон чего-то упавшего, судя по всему, в раковину или в ванную. — Нет, открой, пожалуйста. — Мне нужно ещё немного времени, Тора… Не веди себя странно, дай мне спокойно сходить в туалет. — Чифую, выйди из ванной. Выйди, прошу. — Голос оставался спокойным, мягким, хоть и требовательным. Это было безумно сложно, учитывая вновь накрывшую ледяную волну тревоги. — Казутора! — И Ханемия отшатнулся, глаза расширились, и он недоуменно посмотрел на дверь. — Я сказал, что сейчас выйду, отвали!       Казуторе было страшно. Его сердце заходилось в бешеном темпе, глаза начали болеть, не в силах закрыться, чтобы моргнуть, а руки дрожали. Чифую не называет его полным именем. В горле стоял ком, и липкий страх обволакивал его целиком, но он все равно постучал ещё раз. И ещё. И снова. — Тора, хватит, пожалуйста… — Голос из-за двери стал слабее и в нем проскальзывали всхлипы. — Прошу, перестань.       Но Ханемия продолжал стучать. Не громко, не настойчиво, но продолжал, а всхлипы становились все отчётливее и вдруг среди них послышался щелчок открывающегося замка. Казутора не стал хватать ручку, хотя очень хотелось, а дождался, пока дверь откроется с той стороны. И он не стал сшибать Чифую с ног, сжимая в объятиях, а аккуратно перешагнул порог, боясь спугнуть и сделать хуже, но тут же столкнулся с моментально прижавшимся к нему телом. Он медленно вплёл свои пальцы во всё ещё непривычно тёмные волосы, а другой рукой перехватил за запястье руку Мацуно, осторожно отводя её в сторону и пытаясь краем глаза зацепить, насколько плоха ситуация.       Однако Чифую воспринял этот жест по-своему, его будто ударило током, и он отпрянул. Казутора не понял, что произошло, наблюдая за пятившимся назад и что-то бормочущим парнем. — Извини, извини, пожалуйста. Ты же испачкаешь свою одежду… Иди переоденься… Я приберусь и приду… — Первые тёмные капли упали на пол, видно, быстро скатившись по руке, после того, как Чифую вырвал её из несильной хватки Казуторы. — Что ты несёшь? — Оба удивлённо уставились друг на друга, и Ханемия прикусил язык.       Он плох. Плох во всём. В переговорах и утешениях тоже. Он пытался не сделать хуже, но в очередной раз сморозил какой-то бред и теперь мечтает отрезать себе язык, живущий своей жизнью.       Казутора медленно подошёл к Чифую и обхватил тонкое запястье, поднимая его к себе, но продолжая заглядывать в глаза напротив. Он, наверное, сейчас смотрит, как преданный пёс, понимающий, что что-то с хозяином, но не способный что-либо сделать. Он не против быть псом, он не против ластиться к ногам, получать ласку и угощения. Безоговорочно выполнять приказы. Лишь бы быть псом Чифую.       Казутора посмотрел на руку, которая была испещрена порезами разной длины и глубины. Вертикальные, горизонтальные, волнистые и резко ушедшие в сторону алые полосы, прерывающиеся крупными каплями и уже смазанными пятнами. Ханемия прижал её, но так, чтобы не доставить сильной боли, к тому месту, где у него, по словам врачей, всё-таки должно было быть сердце. Он вёл её, пачкая свою светлую футболку, оставляя на ней следы крови и следы непонимания на лице у Чифую. Он и сам не знал, что делает, но внутренний голос твердил «так и надо». Если Мацуно и было больно или некомфортно, то он забыл об этом, следя за движениями собственной руки, ведомой чужими странными мыслями.       Прекращая эти действия, Казутора потянул Чифую и усадил его на край ванны. После того, как он достал из шкафчика бинты, ватные диски, обеззараживающее средство и включил воду, он устроился у Мацуно в ногах, молча вглядываясь в его лицо и укладывая руку, на которую выплеснули всё, что накопилось, на его же колени. Когда Чифую опустил взгляд, в стеклянных глазах мелькнуло осознание и по щекам покатились слёзы. Тихие, молчаливые слёзы. Без слов, без всхлипов, но и, к счастью Казуторы, без отсутствующего выражения лица. Ханемия мягко утёр их большим пальцем и приступил к обработке ран.       Это было что-то привычное, родное, но лучше бы это больше никогда не появлялось в его жизни. Обрабатывать синяки от ударов и порезы от ножей, разбитые губы и скулы в драках, даже вправлять вывихи — всё это такая ерунда. Лучше бы осталась она. Проводить влажным ватным диском по любимым рукам, убирая кровь с порезов, нанесённых в минуты отчаяния тем самым любимым человеком, — это то, к чему Казутора никогда не был и не будет готов.       Завязывая на узел разрезанные концы бинта, он прижал ладонь к своим губам и поцеловал её. Он целовал каждый палец, каждую выступающую вену и выделяющиеся косточки запястья. После этого Казутора отпустил руку и прильнул к острым коленкам, оголённым из-за шорт. Поцелуи оставались на каждом участке голени до самой щиколотки.       После этого Ханемия развел ноги Чифую и уткнулся носом в его живот, обвивая руками худое тело. Ни одного намёка на страсть в этих ласках. Ни одного намёка на искру и продолжение, лишь забота, боль и любовь. Только наворачивающиеся на глаза слёзы, когда руки проводят по выступающим рёбрам и позвонкам.       Чифую давно нормально не ест. Казутора честно пытался уследить за этим, они ели вместе, казалось, всё было в порядке, но Чифую терял вес, а в мусорке периодически оказывалась выброшенная почти полная порция. Мацуно лишь весело смеялся и с ослепительной улыбкой говорил, что нет ничего страшного в том, что он худеет, даже диета не нужна. А у Казуторы тряслись руки, но на улыбку Чифую он мог отвечать только улыбкой. Он мог убедить его во всём. Если Чифую сказал бы, что коровы дают молоко зелёного цвета или что братья Кавата не братья, и улыбнулся, Казутора поверил бы. Он поверил бы в любой бред. Абсолютно. Поэтому он соглашается каждый раз, когда Чифую говорит, что всё в порядке. Нихрена не в порядке.       Казутора прижимался к любимому худому телу. Это было не его тело… Не его руки, ноги, острые коленки и тонкие пальцы. Не Казуторы. И Казутора злился, но он был всего лишь псом. И он сидел в ногах у хозяина до тех пор, пока тишину не прервал голос. — Тора… Ну ты чего? Пойдем в комнату? — Чифую встал, беззаботно улыбнулся и потянул Ханемию к выходу из ванной.       В спальне Чифую забрался на кровать и со всё ещё не исчезнувшей улыбкой похлопал по месту рядом. Разрешение. Только после него Казутора лёг рядом, и Чифую устроил голову у него на груди, обхватывая рукой за талию. — Как работа? Ты голодный? — Всё хорошо. Нет, я перекусил перед выходом из магазина, — соврал, не моргнув и глазом. Даже пульс наверняка не сбился, потому что Чифую заволновался бы, если бы ответ был другим, значит, Казутора способен убедить себя самого, что это правда. — Хорошо, тогда сегодня ляжем спать пораньше, — произнёс Мацуно, закрыл глаза и затих.       Вчера Чифую опять плакал во сне, дрожа всем телом и прижимая к себе одеяло. Казутора не спит нормально по ночам, разглядывая темные круги под глазами каждое утро, и можно было бы пошутить, что это совесть не даёт, если бы не было правдой. Поэтому он аккуратно, стараясь не разбудить, утешал — гладил, прижимал к себе, шептал на ухо, что все в порядке, что он рядом, пока не понял опять, что это бесполезно. И его единственной целью стало разбудить Чифую, все также аккуратно, но уже ощутимо, тряся за плечи и громко зовя по имени, потому что по-другому он помочь не мог. «И вряд ли когда-нибудь сможешь» — добавлял противный голос внутри и оказывался задавленным в ту же секунду.       Казутора не знал, сколько времени прошло, но измотанный Чифую сопел в его объятиях, а он опять не мог уснуть. Как только он закрывал глаза, всплывала чёткая, яркая картинка тонкого изрезанного предплечья. Он знал. В тот момент его мозг проигнорировал это, но сейчас, вспоминая, он был уверен, что это не дурная фантазия. Он знал. Он видел. На руке кровавыми линиями были знакомые кандзи. Знакомое имя. Имя, причиняющее столько боли, если бы только ему, но Чифую страдал гораздо сильнее.       Поняв, что уснуть он точно не сможет, Казутора аккуратно встал под недовольное мычание спящего на нём парня и достал из шкафа кожаную куртку. Он хотел уже выйти из комнаты, но вернулся к кровати. Чифую явно снилось что-то не очень приятное, он хмурил брови, морщил нос и иногда дёргал рукой или ногой. Казутора наклонился, прижался губами ко лбу на пару секунд и пошёл к выходу.       Ночной воздух ещё сильнее и приятнее ощущался, когда Ханемия вжимал газ, выкручивая ручку мотоцикла до предела на пустой трассе. Но голова, просто кишащая разными мыслями, не давала насладиться видами ночного Токио. Если бы маленькому Казуторе рассказали, что он будет так себя вести, тот бы только рассмеялся и посоветовал сходить к врачу, проверить, нет ли сотрясения мозга. Если бы Казуторе из прошлого показали, как он в будущем будет сидеть в ногах у парня, самостоятельно затягивая на себе ошейник вины, которую не искупить, он бы обозвал его мерзкой шавкой и покончил бы с собой пораньше. Это было бы к лучшему. Этого всего тогда бы не случилось.       Но какая теперь разница? Всё это были лишь глупые мысли, которые посещали Казутору каждый день. Мысли, не сопоставимые с реальностью. Он не покончит с собой. Он будет дышать, пока дышит Чифую, сидя у него в ногах и ловя каждое его слово. Всё, чего он хотел, — спасти Чифую. Укрыть и защитить от всего. Всё, чего он хотел, — продолжать любить его. Ему даже не нужна была любовь в ответ.       Неправда.       Казутора припарковал мотоцикл и уверенными шагами направился по знакомой дорожке. Они не так давно здесь были вместе с Чифую, но теперь он один. До этого года Казутора, сгрызаемый совестью, не смел приходить сюда самостоятельно. Но потом появились обстоятельства, которые оказались сильнее, чем его собственный страх.       Казутора дошёл до нужного места и рухнул на землю. Он не стал мяться, волноваться или здороваться. У него больше не было на это сил. — Баджи, ты мой лучший друг. Всегда им был и будешь, — произнёс Казутора, поднимая взгляд на каменную плиту. — Я всё понимаю, но я скажу тебе одну вещь. Я люблю его. Отпусти его уже, чёрт возьми.