Двадцать вторая осень

Лето в этих краях не заканчивалось: перепрыгивало на кочке стылого дуновения в бабье, после становилось «Мда, погодкой», стекая ручьями в новое лето. Местные прыгали, как с трамплина, с первых зарниц в потёмки, затяжной прыжок, пахнущий кислым пивом, жареным луком, лимонным перцем и дешёвыми сигаретами, помятыми в руках за продолжительным разговором. Веяло от плоского мира грязных детских площадок и чахлых рябиновых кустов на фоне зашитых квадратными бетонными заплатками серых пятиэтажек первозданной чистотой коровьего поля, стрекотанием невидимых стад кузнечиков, обжигающим сухим летним солнечным жаром, заливающим всё кругом эпоксидной смолой безвременья. Сильвер прищёлкнул длинными высохшими пальцами и сотворил чашку чая и зелёную бамбуковую флейту. — Белка, застрявшая в клетке, и осенние фотографии города Ульяновска, по сути, есть одно и то же, — сказал он и рассеянно отпил чай. — Все они есть генераторы ощущений умиления и любви, позволяющие насладиться ощущением освобождения из персонализированных темниц с невидимыми преградами из собственных переломанных костей, вросшими в наше сознание и подымающимися вместе с нами из пепла неосознанности. В школьной раздевалке было ощутимо пусто, пахло пыльной резиной и свежим потом, забытый кладовочный запах, окно выходило на жёлто-рыжую стену второго школьного корпуса, сейчас залепленную солнечными лучами и тенью серебристых тополей. Марта рассеянно кивнула из темноты и спёртой прохлады, продолжая вязать узелки — три белых, семь зелёных, четыре синих узелка, перевернуть, повторить. Воспоминания утекали в центр каждого узла, покидая её накалившийся воспалённый мозг. Пальцы нагревались и холодели снова, тонкая кожа с просвечивающими жилками краснела и бледнела, выплёвывая очередной жемчужный незримый шар в тугой цветной узелок. Тусклое зеркало в закрытом прохлоренном туалете, узком, как гроб со смотровым окошком под потолком, манило лениво перекатывающейся ртутью. Ныли лопатки, во рту появлялся и исчезал вкус крови и почему-то ирисок, пальцы начинали дрожать, а с ногтей капали на колени и клетчатый протёртый пол секунды уникальных воспоминаний. Всё равно. Марта собиралась буднично поджечь фенечку на заднем дворе найденной зажигалкой. Они путешествовали очень давно, но в этом краю круглогодичного лета вросли в перегретый асфальт, втянулись в остро пахнущие лекарствами аптеки, замедлились от полутрезвого ритма движения редких пешеходов, шаркающих по улицам с именами мёртвых советских вождей. Вчера на улице с каштановой аллеей Марта видела мальчика своего возраста, загорелого, с окровавленными коленками, ярко-рыжими волосами и озорной кривой усмешкой, взглядом, способным пронзать скалы — злым и весёлым. И Марта почувствовала себя скалой. Сильверу окружающее нравилось так же, как нравится стадо овец бордер-колли: он приходил в раздражённо-саркастическое расположение духа, плевался ядовитым смехом, танцевал на улицах дёрганно, в обратном порядке движения, точил вечерами кабаньи клыки, превращая их в статуэтки слонов, напевал что-то боевое и ритмичное. От него во все стороны распространялось яркое искристое поле, электрическая паутина с неисправной, но полной энтузиазма проводкой, подожжённый спирт, полыхающий по горлу и вливающийся в кровь эротично-бестелесным огнём. Он пространно и религиозно философствовал, обличал пороки и смотрел на мир свысока, сгоряча, не выныривая из плазмы собственного разожжённого нутра. — Посмотри на эту продавщицу, — шипел он Марте, наклоняясь со спины к самому её уху, так, что чувствовался запах вчерашнего вина и спрыснутого на шею лаймового одеколона. — Ольга! Её даже зовут Ольга! Марта смотрела на Ольгу, скользила по ней взглядом и видела внутри неё жизнь, и эта жизнь успокаивала — куда лучше её грузная земная фигура, её ловкие полные пальцы с розовым кварцем шеллака, уставшие накрашенные глаза, чем тонкие несимметричные фигуры во влажных перегретых подвалах, к которым они с Сильвером приходили снова и снова, складывая слова, как сети, плутая по серому телесному песку под ногами, дотрагиваясь до ледяных стен со стекающим по трубам тёплым конденсатом. Воздух подвала — как из надувной дорожной подушки, проехавшей весь путь в разогретом автобусе из Крыма, с примесью земляной силы, и сначала после города они казались полной сменой локаций, а после начали ассоциироваться с городом, и Марте чудился тяжёлый подвальный запах, выползающий из-под земли даже на квадратной замызганной площади с серым памятником Ленину. Нежизни были унылой частью их занятий, а природные эллипсы — восхитительной, но к ним в последнее время Сильвер, подсевший на управление жильцами вечного лета, как на никотин, уходил неохотно. Марта скучала по природе. По чёткой огранке сияющих над растениями и камнями линий, по уединению и полному принятию объятий леса. Это была её стихия, и неохотно она признавала, что это даётся ей легче, значит, нужно больше практиковаться в усложнённом материале. Вчера они встретили нежизня с глазами, сверкающими, как янтарь на солнце. Он цитировал Блока и кружил под потолком, утекая в разные стороны от их слов, шипя и заливисто смеясь. Прихлопнуть его заклинанием, как мухобойкой, удалось Марте, и Сильвер всё ещё злился этому. В школьных раздевалках спортивных залов они ночевали. Пили чай из поцоканных кружек физкультурников, подкладывали забытые мешки со школьной формой под головы и возились на узких скамейках, покрашенных в белый или синий толстыми слоями поверх старых слоёв. Сильвер спал беспокойно, иногда тихо постанывал во сне и что-то шептал, но стоило Марте прислушаться, открывал глаз и улыбался: «Даже не думай, тихоня». Скоро зацвела бы осень — не здесь, а в маленьком неустроенном городке, из которого Марта вырвалась, прорвав реальность бытия, лопнув оболочку собственных планов на жизнь святым безумием молодости и хаоса. А теперь двадцать вторая осень билась в окна её глаз птицами, рвалась на волю, искала узнавания и признания, стирала границы и разрушала неиспользуемое, чтобы расчистить место для новостроя башен на местах прогнивших сгоревших домов. Хотелось чая и день без тяжёлых мыслей. Марта ещё раз посмотрела на жёлтую стену школы и склонилась к узелкам. Три белых, семь зелёных, четыре синих узелка, перевернуть, повторить.