Каллиграфический почерк

Джеймс наблюдает. Исподтишка, тихо, совсем незаметно — ему несвойственно вести себя так покладисто, будто пойманный на воровстве мальчишка. Он смотрит, прикрыв лицо ладонью, отводит взгляд при малейшем трепыхании темно-рыжих волос, и краснеет при этом, как последний Нюнчик. Сириус кидает многозначительные взгляды, стучит пальцами по деревянной ручке кресла и в конце концов сдается — переключить внимание Сохатого не удается уже как несколько дней. Римус все тычет исписанными пергаментами, кое-где покрывшимися желтоватыми пятнами чая, роняет тяжелый учебник по трансфигурации Джеймсу прямо на колени, что-то недовольно говорит: про экзамены, Макгонагалл, учебу. Поттер кивает в ответ, открывает книгу на случайной странице и все так же не отводит внимательно-робкого взгляда с кресла в другом конце гостиной. Не замечает ни громких криков однокурсников, только вернувшихся из «Сладкого Королевства», ни своих друзей, ни стремительно бегущей стрелки часов. Он в трансе, загипнотизирован своим любимым способом. Эванс. Рыжая, как лиса, сосредоточенная до одури и побелевших пальцев, с силой сжимающих перо. Лили пишет что-то увлеченно в своей записной книжке, иногда поглядывает в раскрытую на столе книгу, будто проверяя себя, кусает кончик пера. Оно у нее лебединое, самое красивое, какое только нашлось в магазине Писарро. Джеймс уверен: такими перьями выводят красивые каллиграфические буквы с кучей завитушек, убористым почерком пишут письма и дважды подчеркивают свои рисунки в словах. Такими перьями приглашают на балы, сообщают о свадьбах, отчеркивают любовные записки. Он и не сомневается, что почерк Эванс такой же очаровательный и элегантный, как и она сама, как каждый взмах ее палочки. И ему до беспамятства хочется взглянуть на него собственными глазами, возможно даже провести пальцами по вдавленным в бумагу буквам. Лили же наконец откладывает перо в сторону, что-то бормочет про авторучки и встает — за окном совсем темно, время уже давно перевалило за полночь. Джеймс смотрит на ее тонкие ладони и замечает небольшие мозоли. Эванс пишет много. А Поттер — играет в квиддич. Он смотрит на свои руки, большие и огрубевшие, и замечает еще больше потертостей и мозолей, чем у нее — на тренировках чего только не приходится ловить: бладжер, биту, падающего сокомандника. Она же — всего лишь пишет. Несмотря на это, Джеймсу хочется покрыть поцелуями каждый ее палец. Они не замечают, что Гриффиндор давно спит, а гостиная опустела, оставив только огонь потрескивать в камине, пока Лили наконец не начинает собирать со столика свои письменные принадлежности. Она чувствует Поттера, сверлящего ее молчаливым взглядом, хочет бросить ему что-нибудь оскорбительное, но вопреки обыкновению не решается, слегка зашуганно поднимая на него глаза. Поттера током прошибает, он чувствует электричество на кончиках пальцев и это его отрезвляет. Привычным движением он ерошит слегка вьющиеся волосы и расплывается в придурочно-влюбленной улыбке. Атмосфера момента рушится в то же мгновение, и глаза Эванс, зеленые, как весна, слегка подернутая осенней желтизной, тотчас темнеют. Джеймсу так спокойнее. А Лили стремительно проходит мимо него, едва не срываясь на бег, в спальню девочек. Джеймс наблюдает. Он умеет концентрироваться на многих вещах одновременно, при этом прокручивая в голове и свежие сплетни, и формулы по зельеварению. Потому, впервые за полчаса переведя взгляд на свой лист пергамента, он видит аккуратные записи. Он привык писать красиво — рядом посапывает Бродяга, который потом обязательно эти конспекты попросит. Джеймс любит помогать друзьям. Еще больше — обращать на себя внимание его единственной и неповторимой Лили. Она сидит ровно, горделиво и весь ее облик сейчас характеризуется одним словом «внимание». Эванс не позволяет себе посторонних мыслей на профильных дисциплинах, а Поттер всеми силами хочет их вызвать. Когда зачарованный каким-то простеньким заклинаньицем самолетик плавно опускается рядом с ее рукой, Джеймс самодовольно откидывается на спинку стула и скрещивает руки за головой. Он уверен, что она разозлится, но ничего поделать с собой не может. «Хочешь со мной на свидание в Хогсмид, моя любовь?» Лили тихо рычит пока очищает бумажку от чернил, а затем принимается строчить ответ. Марлин рядом тихо вздыхает, а Джеймса едва ли не разрывает от внезапной радости вперемешку с всепоглощающей нежностью. Обычно она не снизоходит до ответных посланий. И Поттер не может унять своего восторга. «Ты выглядишь душевнобольным, Сохатик», — шепчет Сириус сквозь полудрёму. Джеймс с ним согласен. А спустя несколько мгновений рядом с ним опускается самолетик. «Займись учебой, Поттер! И перестань так пялиться!» Джеймс читает и не может поверить своим глазам. Буквы у Эванс неряшливые, размашистые и слегка наклоненные вправо. Кое-где красуются кляксы потекших чернил и Сохатый едва может разобрать свою фамилию. Почерк совсем не вяжется с ее образом, а шаблон с треском рвется где-то посередине. Целый маленький сюжет, крутящийся вокруг идеальности Эванс во всем, рушится в голове Поттера, но заместо его тотчас вырастает новый. Он не медлит с ответом, параллельно размышляя, когда Слизнорту надоест наблюдать летающие туда-сюда самолетики. «Плохой почерк свидетельствует об уровне интеллекта выше среднего, да? Пишешь, как курица лапой, моя любовь.» Его письменность же выглядит аристократично и даже в какой-то мере вычурно. Лили хмурится, пока читает, слегка краснеет, а затем сминает бумажку в кулаке и со злостью швыряет ее назад своему казанове. Джеймс наблюдает. Замечает, что сегодня Эванс не строчит что-то энергично на лекциях, а лишь понуро водит пером по листку, не поднимая головы. Лицо скрыто за темно-рыжими волосами, лишь кончик носа торчит из-за них. Поттер отмечает, что Лили сегодня неестественно бледная, молчаливая и с темными кругами под глазами, а потому даже не удивляется, когда после окончания отработок, возвращаясь с мародёрами в башню Гриффиндора, находит ее зареванную на одном из подоконников немноголюдной части замка. Сириус слегка подпрыгивает, а в следующую секунду собирается рвануть к однокурснице, сжимая ладони в кулаки. Он уверен, что слизеринцы донимают маглорожденных студентов и всегда готов заступиться за них, однако рука Римуса останавливает его и тащит обратно по намеченному маршруту. Трое гриффиндорцев спешно удаляются и когда через пару минут затихает даже эхо шагов, Джеймс осторожно подсаживается рядом. Они сидят в молчании какое-то время, а у Лили не получается выдавить из себя даже слов, чтоб его прогнать. — И что случилось у нашей старосты? — тихо произносит он, колеблясь. Джеймс вовсе не хочет пользоваться ситуацией, не хочет показаться назойливым, не хочет пренебрегать ее проблемами. Он хочет стать опорой, поддержкой хотя бы на ту капельку, на которую возможно, а потому не торопится ее коснуться, постукивая кончиками пальцев по холодному подоконнику. Лили же в свою очередь не торопится с ответом, но Поттер и не требует. Ему кажется, что он готов прождать хоть вечность. Догадки вихрем кружатся в его голове, да такие, что самому впопад разрыдаться. Эванс и не догадывается, как каждый всхлип, словно тонкой иголкой, полосует ему сердце. Ему до дрожи в ладонях хочется успокоить, пообещать разрешить любой конфликт и зарыться пальцами в любимые темно-рыжие волосы, но он терпеливо ждет, дает Лили выплеснуть свои эмоции наружу. И спустя жалких пятнадцать минут (Сохатый готов ждать всю жизнь!), она все-таки начинает что-то неразборчиво говорить. — Мы не друзья больше. — Кто «мы»? — переспрашивает Поттер, заранее зная ответ. — Я и Северус. Мы больше никогда не будем друзьями. И ненависть к Нюнчику сотней сверхновых звезд взрывается внутри. «На кого ты себя тратишь, с кем общаешься, по кому убиваешься, Лили? Почему не можешь вычеркнуть из своей жизни подобно «грязнокровке», вычеркнувшей всякое самоуважение из тебя самой?» Ему хочется кричать, подвесить Нюниуса верх ногами еще раз прямо сейчас, и рука сама тянется к карте мародеров, надежно скрытой под мантией, однако он всего лишь произносит: — Так бывает, что дорожки расходятся. Терять друзей больно, но нормально. Эванс, кажется, расстраивается только сильней, прижимает ладонь ко рту и медленно прислоняется к его плечу. Слезы уже не текут, но Поттер всем телом чувствует неудержимую крупную дрожь. Его тепло успокаивает и остаток вечера они проводят в ласкающей уши тишине. Джеймс тихо посапывает в кресле. За окном метель, на календаре — пару дней до сочельника. Хогвартс тонет в непривычной тишине, три четверти студентов разъехались по домам. И когда в ладонь тихонько опускают что-то легкое, он даже вздрагивает, распахивая глаза. Вокруг все так же тихо, словно весь мир застыл, но в руке — маленький бумажный самолетик и сахарное перо в обертке. «Спасибо», написано внутри знакомым корявым почерком. Джеймс может поклясться, что в его сердце каллиграфически выведено «Лили Эванс».