Он обречён.

Юджи закуривает, свесив ноги с подоконника по ту сторону клетки, в долгожданную свободу. Свободу, плод которой ему обещали, но он так и не сможет вкусить. Окна нараспашку — прямое отражение души и сердца. Ему нечего скрывать. Демон внутри знает всё, видит всё, чувствует всё. Это больше не колышет — он привык. К такому не привыкают, но Юджи уже проще просыпаться по утрам совсем не отдохнувшим, и это даже не из-за двух часового — в лучшем случае — сна. Сукуна не даёт времени на передышку, сжирая всё, что Юджи может предложить. Итадори уже давно не спрашивают. Призрачный тюль взлетает до потолка от пронизывающего до костей ветра; синхронно на Юджи вздувается безразмерная футболка. Обнажается впалый живот с белёсыми отметинами. У него таких много. Его тело — карта. Шрамы — уродливый рельеф, не дающий забыть о своих ошибках и чужой жестокости. Грудь испещрена затяжными рваными полосами, а прямо на солнечном сплетении печать, очередное клеймо, очередная медаль, которую стоит носить с гордостью. Так они говорят. Эта маленькая отметина помогает ему сдерживать Сукуну, сам он не справляется. Рёбра и бока в царапинах; демон будто рвётся из сосуда, и Юджи не может сдерживать порывы помочь, разорвав себе грудную клетку в кошмарном бреду. Он часто просыпается в агонии и на мокрых простынях. Юджи подаётся вперёд, лицом к ветру, солнцу, шуму вечернего Токио. Закрывает глаза, и даже сквозь глубокую затяжку, отдающуюся в глотке и лёгких, чует запах любимой пекарни с первого этажа. Юджи хочет раствориться в этом прекрасно-жестоком мире, слиться, стать единым, желает этого так отчаянно, как не желал никогда и ничего. Но дурацкий долг, на который он сам же себя и обрёк держит за горло, душит и перекрывает кислород. Сукуна даёт о себе знать накатывающими волнами желчи и глухой злобы, и Юджи подавленно улыбается, открывая глаза. Он — ненавистная королю клетка, сосуд, который Сукуна желает извести собственными руками. Мир, который Итадори так сильно любит и желает — тоже клетка. Для Юджи. Он слишком рано вылез из этой идеальной защитной скорлупы и теперь платит за все грехи и все долги. "По большей части чужие," — въедливо добавляет Сукуна, считывая чужие мысли. Юджи не реагирует, запечтлевая на подкорке закат. Он уже не плачет. Не осталось слёз, сил на собирание себя по кусочкам, ни-че-го не осталось.Он смирился. Он обречён. Он умрёт послезавтра.